— Вот и чудно. Твое присутствие обязательно. Мы с отцом спонсируем этот кошмар уже пятый год, и хотя таланта там ноль, традиции надо соблюдать. К тому же, — она сделала паузу, — ректор будет. Лишние связи не помешают.

Кейн молчал, глядя на серое небо.

— Ты меня слышишь?

— Слышу.

— В два часа. Не опаздывай. И оденься прилично, без своего вызывающего минимализма.

Он усмехнулся, отключая звонок. Вызывающий минимализм. Она ненавидела его гардероб так же сильно, как он ненавидел ее бриллианты. Справедливый обмен.

Галерея при академии искусств встретила его гулом голосов, запахом дорогого кофе и дешевого волнения. Пространство наполнили родители, преподаватели, скучающие меценаты и студенты — одни с надеждой в глазах, другие с нарочитой расслабленностью, за которой прятался тот же страх.

Кейн двигался между гостями с бокалом воды, ни на ком не задерживая взгляда. Картины мелькали цветными пятнами — бездарные подражания, крикливые инсталляции, попытки эпатировать, которые вызывали только скуку. Он уже мысленно отсчитывал минуты до того момента, когда можно будет уйти, сославшись на дела.

И тут он увидел Ее.

В углу зала, у стены, где свет падал мягче и теплее, стояла девушка. Она словно оказалась не в том пространстве — среди пестрых нарядов, открытых плеч, смелых декольте и модной небрежности она выглядела гостьей из другого века. Простое темно-синее платье с длинным рукавом, высокий ворот, никаких украшений, кроме тонкого серебряного крестика на шее. Волосы убраны в низкий пучок, открывая чистую линию шеи и бледные, почти прозрачные виски.

Она стояла чуть в стороне от своей картины, сложив руки перед собой, и тихо отвечала на вопросы редких посетителей. Когда кто-то подходил, она слегка наклоняла голову, слушала внимательно, а отвечая — краснела и отводила взгляд, словно извиняясь за то, что занимает чужое время.

Кейн остановился. Смотрел долго, изучающе. Вчера была рыжая, раздетая, покорная, с красными полосами на бедрах. Сегодня — эта. Закрытая, тихая, почти прозрачная. Контраст обжег холодным любопытством.

Он подошел ближе, рассматривая картину. Большое полотно, почти квадратное, написанное в приглушенных тонах. На первый взгляд — просто абстракция, слои света и тени. Но чем дольше смотрел, тем яснее проступала фигура. Не изображенная, а угаданная. Словно кто-то стоял за плотной завесой тумана, и свет пробивался сквозь него, очерчивая силуэт.

Внизу табличка: Кэтрин Мур. «В начале было Слово».

Кейн перевел взгляд на девушку. Она заметила его внимание и тут же опустила глаза, щеки тронул легкий румянец. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у женщин обычно подкашивались колени. Она осталась стоять ровно, лишь сильнее теребя край рукава.

— Знаешь, — сказал он, делая шаг ближе, — я уже час брожу здесь и успел подумать, что современное искусство окончательно умерло. А потом нашел твою работу. Спасибо, что не дала мне уйти совсем уж разочарованным.

Кэтрин подняла глаза — удивленно, робко. Она явно не привыкла к таким прямым комплиментам. Тем более от мужчины в идеально сидящем темном костюме, с холодными светлыми глазами и голосом, который звучал как бархат по стеклу.

— Спасибо, — выдохнула она тихо. — Я... я правда старалась.

— Это заметно, — кивнул он, разглядывая полотно. — Ты используешь пустоту не как отсутствие, а как присутствие. Редкий ход. Откуда он?

Кэтрин оживилась, в глазах мелькнул огонек:

— Я хотела показать, что Бог — это не столько форма, сколько пространство между формами. То, что мы не видим, но чувствуем. В Библии сказано: «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут». Слова — они же невидимы, но они есть. Вот и здесь — свет невидим, но он оставляет след.

Голос у нее оказался низковатый для такой хрупкой внешности, мягкий, с легкой дрожью. Она говорила искренне, без позы, без желания понравиться — просто делилась тем, что для нее важно.

Кейн склонил голову, разглядывая ее. Никакой игры, никакого кокетства. Она даже не понимала, как привлекательна в этой своей закрытости. И главное — на него это не действовало. Совсем. Впервые в жизни женщина смотрела на него и видела... что? Собеседника.

— То есть ты хочешь сказать, что Бог там, где нас нет? — спросил он, чуть подаваясь вперед. — В пустоте? В тишине?

— Наверное, — кивнула она. — Там, где заканчивается наш шум. Вы когда-нибудь молились?

Кейн моргнул. Вопрос застал врасплох.

— Не думаю, что мои попытки можно назвать молитвой, — усмехнулся он. — Скорее, торг.

Кэтрин улыбнулась — светло, без осуждения:

— Торг — это тоже разговор. Просто у Бога другие цены.

Она смотрела на него с интересом, но без того липкого восхищения, к которому он привык. Ей было любопытно, о чем он думает, а не кто он такой. Это сбивало с толку.

— А ты не боишься, — спросил он мягко, почти нежно, — что твой Бог может оказаться совсем не таким добрым, как ты думаешь? Что он — художник, которому нужна боль для красоты?

Кэтрин на мгновение задумалась, потом ответила серьезно:

— Вы говорите про страдания? Но страдания — это не Он. Это мы. Это наш выбор. А Он... Он рядом, когда больно. Как свет в пустоте.

Кейн смотрел на ее шею, закрытую тканью, на тонкий крестик, на бледную кожу у виска. Вчера он сжимал горло другой женщины, оставляя синяки. Эта говорила о свете в пустоте. Он почувствовал странный разрыв где-то внутри — между тем, что он знал о мире, и тем, во что верила она.

— Ты всегда так... спокойна? — спросил он, меняя интонацию на более легкую. — Или это только со мной?

Кэтрин смутилась, отвела взгляд:

— Я просто... говорю то, что думаю. А что, надо по-другому?

Он рассмеялся — искренне, чего давно не случалось.

— Нет. Именно так и надо. Просто мало кто так умеет.

Кэтрин покраснела сильнее, но не от кокетства — от смущения, что ее хвалят.

— Почему ты так закрыто одеваешься? — спросил он прямо.

Вопрос повис в воздухе. Девушка замерла, потом посмотрела на него — и в глазах читалось только легкое недоумение, обида на его слова отсутствовала.

— А почему вы спрашиваете?

— Потому что ты единственная здесь, кто не пытается ничего показать. И это... притягивает взгляд.

Кэтрин опустила глаза, теребя крестик:

— Я просто не люблю быть на виду. Тело — это храм. Ему не нужны украшения, чтобы быть красивым.

— Храм, — повторил Кейн, пробуя слово на вкус. — А кто в нем служит?

Она подняла глаза, встретила его взгляд — и не отвернулась:

— Я. И Бог. Этого достаточно.

Кейн молчал. Она стояла перед ним — хрупкая, застенчивая, вся застегнутая на все пуговицы, — и в ней присутствовала сила, которой не было в нем. Уверенность, которую не купить за деньги. Покой, которого он не знал никогда.

— Кэтрин, — произнес он, словно пробуя имя на вкус. — Можно я буду называть тебя Кэт?

Она улыбнулась — чуть робко, но тепло:

— Мама называет Кэти. Но Кэт... можно. А вас?

— Кейн, — сказал он, протягивая руку. — Просто Кейн.

Она вложила свою ладонь в его. Пальцы тонкие, прохладные, без колец. Он задержал руку на секунду дольше положенного, чувствуя, как она дрожит под его прикосновением. Но взгляд оставался чистым — она не понимала значения этого жеста. Или не хотела понимать.

— Очень приятно, Кейн, — сказала она просто.

— Мне тоже, — ответил он тихо. — Очень.

Она не отвела глаз. Не зарделась от его интонации. Просто улыбнулась и спросила:

— Вы тоже художник? Раз так хорошо понимаете живопись?

Кейн усмехнулся:

— Нет. Я коллекционер. Собираю то, что кажется мне интересным.

— А что вам кажется интересным? — спросила она с искренним любопытством.

— Пока не знаю, — ответил он, глядя ей в глаза. — Но начинаю догадываться.

Кэтрин кивнула, пропустив подтекст мимо ушей:

— Надеюсь, вы найдете. Это очень важно — находить то, что трогает.

Она говорила о картинах. Он слушал и думал о том, как странно — быть рядом с женщиной, которая смотрит на него и видит не деньги, не статус, не опасность. Видит человека. Просто человека.