Фонари погасли.

Утро окончательно вступило в свои права.

Люди на улицах всё ещё смотрели вверх, но небо становилось обычным. Почти обычным. Только над каналами ещё держался лёгкий бело-розовый отблеск, напоминавший тем, кто успел его увидеть, что город можно ранить, но нельзя присвоить.

Наталья посмотрела на Луиса.

— Вы сказали это из-за резонанса?

Он понял сразу.

— Нет.

— Из-за города?

— Нет.

— Из-за опасности?

— Нет.

Она ждала.

Луис посмотрел на неё. Теперь уже без защиты, без прежнего страха, без попытки спрятаться за шуткой.

— Я сказал это потому, что это правда.

Наталья опустила взгляд.

Её пальцы чуть дрогнули.

— Вы понимаете, что теперь я не смогу сделать вид, будто ничего не слышала?

— Надеюсь.

— Опасный ответ.

— Честный.

Она посмотрела на город.

— Я пока не знаю, что сказать.

— Не нужно говорить сейчас.

— И вы не будете требовать?

— Нет.

Наталья повернулась к нему.

— Учитесь?

— Пытаюсь.

Она медленно улыбнулась.

— Это заметно.

Капитан уже отдавала распоряжения агентам. Иван спорил с переводчиком о точности протокола. Китайский резонант наконец нашёл на крыше относительно удобный ящик, сел на него и закрыл глаза. Галина Сергеевна стояла у парапета и слушала город, который больше не кричал.

Луис и Наталья молчали.

Но это молчание уже не ранило.

Оно было другим. Полным того, что ещё предстояло сказать.

Грифоны расправили крылья. Один за другим они поднялись в воздух, сделали круг над крышей Зингера и полетели в сторону своего места у моста, где когда-то были просто украшением, а теперь стали частью легенды, которую город, скорее всего, никому не расскажет полностью.

Наталья проводила их взглядом.

— Они будут помнить?

Луис ответил тихо:

— Думаю, да.

— А город?

— Тем более.

Она посмотрела на него.

— А мы?

Луис не стал шутить.

— Мы тоже.

Санкт-Петербург снова был на земле.

Но после всего, что произошло, он уже не мог быть прежним. И Наталья тоже не могла. Она приехала сюда как чужая, случайная, осторожная. А теперь стояла на крыше Зингера рядом с мужчиной, который признался ей в любви, с капитаном, которая отпустила прошлое, с грифонами, которые улетали домой, и с городом, который вернулся к себе.

Впереди всё ещё было сложно.

Отчёты. Объяснения. Новые вопросы. Старые чувства. Неловкие разговоры. Правда о мосте, которую Луис всё ещё не произнёс.

Но самое страшное уже отступило.

Город больше не принадлежал Дмитрию Петровичу.

Он не принадлежал никому.

И именно поэтому снова был жив.

К вечеру Петербург стал таким тихим, будто и не пытался совсем недавно разлететься на куски, подняться в воздух и переписать собственную судьбу. Закат мягко ложился на фасады домов, золотил гранит, зажигал в окнах тёплые отблески, и город снова казался просто городом — прекрасным, строгим, немного мечтательным. Но для Луиса и Натальи он уже никогда не останется просто городом.

Они шли не спеша, будто боялись ускорить время и тем самым приблизить минуту, когда этот день закончится. Наталья снова была в той самой чёрной юбке, в тёмной куртке и высоких сапогах. Куртка сидела на ней так естественно, словно всегда ей принадлежала. Луис был в чёрной рубашке, чёрных брюках и более удобной обуви, чем обычно, и выглядел непривычно спокойно — без своего вечного напряжения, без настороженности человека, который каждую минуту ждёт нового удара судьбы.

Наталья провела пальцами по лацкану куртки и искоса посмотрела на него.

— Я правильно поняла, это всё-таки подарок?

Луис чуть улыбнулся.

— Конечно. Даже не сомневайся.

— Значит, теперь я официально могу считать её своей?

— Не только куртку, — тихо сказал он, а потом, словно испугавшись собственной смелости, отвёл взгляд. — То есть… да. Куртку — точно.

Наталья рассмеялась. В её смехе уже не было ни тревоги, ни усталости последних дней. Только светлая нежность, от которой у Луиса снова сбилось дыхание.

Они дошли до набережной, где закат был особенно красив. Небо переливалось медью, розовым золотом и прозрачной синевой, а вода, принимая эти краски, казалась живой, внимательной, словно сама Нева слушала их молчание. Несколько секунд они просто стояли рядом, глядя на город.

Потом Луис заговорил, и в его голосе было столько серьёзности, что Наталья сразу повернулась к нему.

— Наталья… можно, я наконец перестану обращаться так церемонно? После всего, что мы пережили, мне кажется, я заслужил право обращаться к тебе на «ты».

Она улыбнулась — мягко, чуть лукаво, но с такой теплотой, что у него внутри снова всё сжалось.

— Конечно. Хватит быть таким вежливым, Луис.

Он выдохнул так, словно только что справился с задачей куда труднее любой погони, любой аномалии и любого тайного заговора.

— Тогда… — сказал он, делая шаг ближе. — Я люблю тебя!

Она посмотрела на него долгим взглядом, в котором не осталось ни сомнений, ни желания что-то скрывать. Всё, что раньше пугало её, всё, в чём она не хотела себе признаваться, теперь стало простым и ясным, как вечерний свет над водой.

— И я тебя люблю, — ответила она.

Они поцеловались на фоне заката, и этот поцелуй был уже не обещанием, не предчувствием, не драматическим всплеском судьбы, а чем-то тихим и настоящим. Луис, всё ещё не до конца доверяя спокойствию, машинально огляделся по сторонам, словно ждал, что в этот самый момент снова дрогнет мост, оживут львы, заговорят стены или вспыхнет небо.

Но ничего не произошло.

Петербург оставался на месте. Дома стояли неподвижно. Вода мирно текла по своим вековым дорогам. Город был спокоен.

Наталья заметила его взгляд и улыбнулась.

— Что? Проверяешь, не началось ли всё заново?

— Возможно, — честно признался он.

— Значит, теперь всё действительно закончилось?

Луис хотел ответить, но Наталья вдруг, словно вспомнив нечто важное, прищурилась и спросила:

— Кстати… ты так и не объяснил мне одну вещь. Почему служба небесных дел зовёт полицию хаоса пингвинами?

Луис замер.

— Э-э…

— Что «э-э»?

И в ту же секунду из-за поворота появились они.

Невысокие, важные, совершенно невозможные в этом месте и в это время суток, два оживших пингвина неторопливо прошагали вдоль набережной с видом существ, которые прекрасно знают о себе нечто такое, чего остальные никогда не поймут. Один из них на ходу повернул голову к Луису, хитро подмигнул, а потом оба как ни в чём не бывало проследовали дальше.

Наталья медленно повернулась к нему.

— Что… это… было?

Луис кашлянул, стараясь сохранить достоинство.

— Когда-то, для одной операции, кое-кто оживил пингвинов. Скажем так… идея оказалась слишком удачной, чтобы город позволил ей исчезнуть окончательно.

— То есть город всё-таки не вернулся к нормальной жизни? — спросила Наталья.

Луис посмотрел на неё с той нежностью, в которой уже не было ни тайны, ни страха — только любовь и тихое принятие всего странного, прекрасного и невозможного, что с ними случилось.

— Этот город никогда не был нормальным, — сказал он. — Он всегда был загадочным… любовь моя.

И с новым поцелуем, на фоне закатного Петербурга, закончилась их история.

И, возможно, началась другая.

Интервью с Робертом Фадером: «Наталья — это женщина, рядом с которой Петербург начинает дышать иначе»

Журналист: Роберт, ваша новая история получилась романтической, мистической и очень петербургской. Что вы хотели сказать этой книгой?

Роберт Фадер: Мне хотелось написать историю о том, как любовь меняет восприятие мира. Не просто украшает жизнь, а действительно меняет её внутренний ритм. В романе Санкт-Петербург становится не фоном, а живым пространством, которое чувствует героев, отвечает им, испытывает их и в какой-то момент помогает им сказать то, что они сами боялись произнести.