— Вот оно, — прошептал он. — Наконец-то.

Иван Домовоев сделал шаг ближе.

— Начальник…

— Не сейчас, Иван.

— Нет, именно сейчас. Мне кажется, мы отклоняемся от плана.

Дмитрий Петрович не отрывал взгляда от энергии.

— Мы только слушаем город.

— Нет, — тихо сказал Иван. — По-моему, город уже не просто говорит. Он что-то делает.

Слова прозвучали слишком поздно.

Световой круг над Зингером вдруг сжался в ослепительную точку. На мгновение всё вокруг стало белым: крыша, лица агентов, стеклянный шар, Невский, небо. Потом из этой точки вырвался луч.

Он ударил не вниз и не вверх.

Он ударил в сторону Дворцовой площади.

Сначала это выглядело почти красиво. Тонкая золотая линия пронеслась над крышами, пересекла утренний воздух и исчезла за фасадами. Через секунду город ответил глухим, низким звуком, который невозможно было спутать ни с громом, ни с взрывом. Так мог бы звучать камень, если бы его заставили проснуться после двухсот лет сна.

Потом задрожала земля.

Не сильно, но глубоко.

В домах начали загораться окна. Одно за другим. Где-то упала чашка. Где-то распахнулась форточка. Где-то на кухне замер человек с чайником в руке, потому что пол под ногами вдруг повёл себя так, как пол вести себя не должен.

По Невскому прокатился ветер, сорвавший с пустой летней веранды несколько салфеток. Они закружились над мостовой, как белые птицы, и исчезли в утреннем воздухе.

И тогда над дальними крышами поднялся край зелёного фасада.

Потом колонны.

Потом огромная линия дворца, невозможная, тяжёлая, прекрасная и совершенно не предназначенная для полёта.

Эрмитаж оторвался от земли.

Не рухнул, не раскололся, не исчез. Его подняло целиком, как если бы невидимые руки аккуратно вырвали из городского полотна один из самых драгоценных фрагментов и удержали в воздухе. Под ним клубилась пыль, сияли оборванные энергетические нити, дрожали камни Дворцовой площади. Сам дворец висел над городом, величественный и пугающий, отражая в окнах холодный предрассветный свет.

Санкт-Петербург замер.

Не на площадях — там ещё почти никого не было.

Он замер в квартирах, в кухнях, в спальнях, за занавесками, в полутёмных коридорах старых домов. Люди просыпались от странного гула, подходили к окнам и не сразу понимали, что видят. Кто-то молча садился на стул. Кто-то тянулся за телефоном, но забывал разблокировать экран. Кто-то шептал: «Этого не может быть».

А Эрмитаж продолжал висеть над городом.

На крыше Дома Зингера никто не говорил.

Даже переводчик молчал.

Китаец посмотрел на парящий Эрмитаж, потом на Дмитрия Петровича и очень тихо произнёс:

— Wǒ xiǎng huí qù shuìjiào.

Переводчик сглотнул.

— Он говорит… что исторический момент требует особой ответственности.

Иван Домовоев уже не слушал переводчика. Он смотрел на Дмитрия Петровича.

— Вы понимаете, что мы сделали?

Дмитрий Петрович стоял неподвижно. Его лицо было бледным, но глаза горели. В них больше не было осторожности старого чиновника, который привык прикрывать аномалии отчётами и протоколами. Там было нечто другое. Восторг. Страх. И опасное чувство власти, к которому нельзя привыкать даже на минуту.

— Теперь, — произнёс он медленно, — город действительно принадлежит нам.

Иван отступил на шаг.

— Начальник…

Дмитрий Петрович повернулся к нему. Ветер трепал его волосы, свет от энергетического купола ложился на очки и делал взгляд почти нечеловеческим.

— Молчите, Иван. Вы видите только нарушение плана. А я вижу возможность.

Внизу Невский оставался почти пустым, и от этого происходящее казалось ещё страшнее. Не было толпы, которая могла бы разбавить ужас шумом. Не было дневной суеты, которая превратила бы катастрофу в зрелище. Был только огромный город, застигнутый врасплох в момент пробуждения, и дворец, поднятый над ним чужой волей.

Санкт-Петербург уже не мог притворяться обычным.

---

Капитан наблюдала за происходящим с расстояния.

Она стояла у набережной, недалеко от того места, где ещё недавно должны были находиться грифоны. Но грифонов там уже не было. Остались только следы когтей на камне, разорванная цепь ограждения и тёмная машина полиции хаоса, водитель которой до сих пор не мог прийти в себя.

Капитан держала рацию в руке и смотрела на небо.

На Эрмитаж.

На дворец, который парил над городом, словно кто-то решил доказать, что даже история может быть заложницей.

Её лицо стало жёстким.

— Они сделали это, — сказала она. — Они сделали это даже без Натальи.

Рядом стояла женщина-агент. Она тоже смотрела на висящий в воздухе дворец, но в её голосе прозвучало сомнение:

— Я не думаю, что Луис участвует в этом.

Капитан медленно повернула голову.

— Что?

Агент осеклась, но всё же продолжила:

— Я говорю, это не похоже на его стиль. Он бы не стал поднимать Эрмитаж над городом. Даже случайно. Даже если бы очень старался.

Капитан сжала рацию так сильно, что пластик жалобно хрустнул.

— Ради всего хаоса, — прошипела она, — хотя бы один проклятый раз перестаньте произносить это имя.

Женщина-агент замолчала.

В небе над Санкт-Петербургом парил Эрмитаж.

А капитан смотрела на него так, будто в этой картине видела не только катастрофу, но и старую боль, которая снова получила повод вернуться.

Глава девятнадцатая. Город просит о помощи

Дом стоял в тихом пригороде, где утро начиналось иначе, чем в Санкт-Петербурге.

Здесь не было нервного дыхания Невского проспекта, тяжёлого блеска гранитных набережных и постоянного ощущения, что за каждым фасадом скрыта тайная служба, ожившая статуя или чей-то забытый приказ. Здесь воздух казался мягче. Улицы были просторнее, деревья старше, а старые дома смотрели на мир с тем спокойным достоинством, который бывает у мест, привыкших к паркам, дворцам, стихам и долгим прогулкам.

За окнами светлело. Ночь, которая в Петербурге никак не хотела становиться настоящей ночью, здесь отступала почти незаметно. Сад пах влажной травой, липами и холодной землёй. В глубине сада спали два грифона. Один свернулся у старой яблони, положив голову на лапы, а второй устроился у калитки, словно даже во сне продолжал охранять дом.

Наталья стояла у окна и смотрела на них.

— Вы уверены, что их никто не заметит?

Луис, который пытался разобраться с замком на старом буфете, обернулся.

— Здесь люди спокойнее.

— Спокойнее?

— Да. Если местные жители увидят утром двух грифонов в саду, они сначала подумают, что это новая скульптурная композиция. Потом обсудят, кто дал разрешение. Потом решат, что раньше было лучше. И только после этого, возможно, кто-то заметит, что скульптуры дышат.

Наталья посмотрела на него через плечо.

— Вы слишком уверены в человеческой невнимательности.

— Я много лет работаю с аномалиями. Человеческая невнимательность — наш главный союзник.

Дом, в котором они укрылись, оказался старым, но живым. Не заброшенным, не мрачным, не пугающим — именно живым. В нём были высокие потолки, скрипучие половицы, тяжёлые книжные шкафы, узкие лестницы и окна, выходившие в сад. В гостиной стояло потёртое кресло, круглый стол с выцветшей скатертью и лампа под зелёным абажуром. На стенах висели фотографии старых парков, дворцовых аллей и людей, которые давно уехали, но будто всё ещё не разрешили дому забыть их лица.

Наталья села в кресло, но тут же снова поднялась. После полёта на грифоне, побега, гостиницы, полиции хаоса и белой ночи сидеть спокойно было почти невозможно. Но дело было не только в событиях. Дело было ещё и в том, что рядом находился Луис. Слишком близко, слишком спокойно, слишком уверенно — и от этого Наталье становилось неуютно.

Она не собиралась признаваться даже самой себе, что его присутствие её успокаивает.