Грифоны замедлили полёт.

Они не рычали. Не фыркали. Даже не двигали крыльями так резко, как раньше. Оба словно понимали, что видят не просто опасность, а оскорбление. Кто-то тронул то, что принадлежало городу. Кто-то решил, что может поднять память в небо и назвать это защитой.

Луис был бледен.

— Они действительно это сделали, — сказал он. — Не просто эксперимент. Не попытка. Они начали разбирать город.

— Зачем? — прошептала Наталья.

— Чтобы управлять им. Если забрать ключевые узлы памяти, можно заставить город отвечать не тому, кого он выбрал, а тому, кто держит его символы.

Она повернулась к нему.

— То есть Дмитрий Петрович хочет стать хозяином Санкт-Петербурга?

Луис посмотрел на висящие в небе дворцы.

— Думаю, он уже считает, что стал им.

Наталья почувствовала, как внутри поднимается гнев. Не вспышка капризной обиды, не ревность, не страх. Другой гнев. Тихий, глубокий, почти не её собственный. Он шёл откуда-то снизу, из каналов, дворов, старых стен, из воды и камня, из того самого огромного живого пульса, который она недавно почувствовала впервые.

Город просил не жалости.

Он просил остановить это.

Грифон под Натальей расправил крылья шире, и золотой блеск пробежал по перьям, как огонь.

— Он злится, — сказала она.

— Ваш грифон?

Наталья медленно покачала головой.

— Город.

Луис посмотрел на неё.

На мгновение она снова стала для него не просто Натальей, не просто женщиной, которая ревновала, спорила, смеялась и смотрела на него так, что у него сбивались мысли. Сейчас в её лице было что-то большее. Не холодная сила и не театральная избранность. Скорее живая связь, тонкая и опасная, через которую весь Санкт-Петербург будто пытался вдохнуть.

— Что вы чувствуете? — спросил он.

Наталья смотрела на парящие фрагменты города.

— Будто кто-то вырывает страницы из книги, которую я ещё не успела прочитать. Будто я не знаю всех слов, но всё равно понимаю: так нельзя.

В небе вспыхнул новый луч.

Он прошёл далеко впереди, скользнул над крышами и остановился на секунду, выбирая следующую цель.

Грифоны одновременно рванулись вперёд, но Наталья удержала своего движением руки. Не приказом. Не силой. Одним внутренним желанием.

— Нет, — сказала она. — Мы не бросимся туда вслепую.

Луис впервые за полёт посмотрел на неё не как на женщину, которую нужно защитить, а как на человека, за которым можно идти.

— У вас есть план?

Наталья медленно вдохнула.

— Пока нет.

— Хорошее начало.

— Зато у нас есть грифоны, ваша драматическая капитан, мой плохой характер и город, который, кажется, очень разозлился.

Луис посмотрел на сияющие лучи над Санкт-Петербургом.

— Для начала сойдёт.

Наталья повернулась к нему. Ветер трепал её волосы, белая рубашка сияла в утреннем свете, красная юбка горела ярким пятном на тёмной спине грифона. В серо-голубых глазах уже не было растерянности, с которой она ночью открывала дверь полиции хаоса. Страх остался, но теперь он больше не управлял ею.

— Тогда летим, — сказала она.

Грифоны сорвались вперёд.

Под ними лежал город, который пытались украсть по частям. Над ними светлело небо, рассечённое золотыми лучами. А впереди, среди крыш и сияния, ждал Дом Зингера — место, где один человек решил, что может присвоить себе волю Санкт-Петербурга.

Наталья больше не была случайной москвичкой в чужом городе.

И Луис, глядя на неё в полёте, понял это окончательно.

Глава двадцать вторая. Остров над городом

Грифоны несли Луиса и Наталью обратно к Санкт-Петербургу, и с каждым взмахом золотых крыльев город впереди становился всё менее похожим на город.

Он всё ещё лежал у воды, всё ещё держал линии улиц, каналов, крыш и мостов, но над ним теперь поднимался второй Петербург — невозможный, разорванный, парящий в утреннем небе. Огромные фрагменты дворцов, музеев, театров, фасадов и лестниц висели над крышами, удерживаемые золотыми лучами, которые сходились где-то у стеклянного купола Дома Зингера.

Наталья смотрела на это с таким чувством, будто у неё на глазах кто-то разбирает живую книгу на страницы и раскладывает их по воздуху.

— Он действительно крадёт город, — сказала она тихо.

Луис летел рядом, держась за гриву своего грифона гораздо крепче, чем хотел бы признать.

— Да. И теперь уже не скрывает этого.

— А ваша капитан?

Он взглянул на неё.

— Что — капитан?

— Она знает, куда нужно идти?

— Если кто-то и мог следить за такими операциями, то только она.

Наталья отвернулась. Ей не понравилось, как спокойно он это сказал. Слишком уверенно. Слишком привычно. Словно капитан была той частью его прошлого, к которой он всё ещё мог обратиться в момент опасности.

Разум подсказывал Наталье, что сейчас не время для ревности.

Сердце, как обычно, имело своё мнение.

Один из грифонов резко повернул голову. Его золотые глаза сузились. Наталья почувствовала это раньше, чем поняла: где-то впереди, среди парящих фрагментов города, кто-то звал не голосом, а тревогой.

— Там, — сказала она.

Луис проследил за её взглядом.

Над городом, чуть в стороне от главных золотых лучей, висел огромный фрагмент музейного здания. Он был словно вырван из земли вместе с частью лестницы, колоннами, кусками фасада и обломком внутреннего зала. Вокруг него медленно вращались рамы без картин, фрагменты лепнины и каменные плиты. Всё это держалось в воздухе почти спокойно, но в этом спокойствии было что-то страшное.

— Русский музей, — произнёс Луис.

Наталья посмотрела на него.

— Его тоже подняли?

— Похоже, частично. И если капитан ещё на связи с ситуацией, она могла оказаться именно там.

— Почему?

— Потому что это сильный узел городской памяти. Не такой, как Эрмитаж или театр. Другой. Там слишком много образов России, Петербурга, людей, лиц, эпох. Если Дмитрий Петрович начал вытаскивать из города символы, он не мог пройти мимо Русского музея.

Грифон Натальи сам изменил направление. Второй последовал за ним, хотя и сделал это с видом существа, которое терпит Луиса исключительно из уважения к хозяйке.

Они подлетели ближе.

Остров Русского музея висел над городом, как гигантская сцена после исчезнувшего спектакля. С одной стороны торчали колонны, с другой — обломок парадной лестницы, уходивший прямо в пустоту. Внутри открытого зала виднелись стены с пустыми местами, где должны были висеть картины. Несколько полотен парили неподалёку, развёрнутые к небу, будто сами пытались понять, почему оказались вне своих залов.

На краю этой невозможной платформы стояла капитан.

Светловолосая, строгая, в форме полиции хаоса, она держалась прямо, но уже не выглядела охотницей. Её плащ трепал ветер, волосы выбились из аккуратной укладки, а в руке она сжимала рацию. Рядом с ней стояла женщина-агент. Чуть дальше сидел водитель, бледный и явно не готовый к тому, что рабочее утро закончится на парящем фрагменте музея.

Капитан подняла голову.

Грифоны опустились на каменную площадку. Когти царапнули плиту, крылья сложились, воздух вокруг дрогнул. Наталья соскользнула на землю почти уверенно. Луис спрыгнул следом и едва заметно покачнулся.

Капитан посмотрела на него.

— Всё-таки жив.

— И тебе доброе утро, — ответил Луис.

Наталья уловила это мгновенно.

«Тебе».

Не «вам». Не холодное служебное обращение. Не дистанция. Они говорили друг с другом на «ты» так естественно, будто между ними до сих пор существовал невидимый коридор из прошлого, куда Наталью никто не приглашал.

Капитан продолжила, даже не заметив, как изменилось лицо Натальи:

— Мне доложили, как ты уходил от моих людей на самокате.

Наталья повернулась к нему.

— Простите, что?

Луис кашлянул.

— Это была вынужденная мера.