Итак, Аркхэм, Иннсмут и другие были спасены от атавистической заразы, повсюду царили свет и радость, и зло больше никогда не посещало эти места. Конечно, именно такое впечатление стремились создать города, хотя бы для того, чтобы снова избавить себя от лишних хлопот, и – как и в случае с лучшими самоисполняющимися пророчествами – именно так все и выглядело. Некоторые отнеслись к этому подвигу с большей уверенностью, чем другие: Аркхэм стал домом для популярного Мискатоникского университета, который, в свою очередь, привлек в город ученые и артистические сообщества; Кингспорт стал стройным и аскетичным, как будто время потеряло к нему интерес, тем самым не допустив к своим дверям двойные болезни упадка и прогресса. Иннсмут, однако, хранил свои секреты и хитрил в этом, в то время как Данвич просто гнил среди своих полей, как неубранная тыква.

Но наш интерес вызывает Аркхэм с его причудливыми домами в стиле старого света и знаменитым университетом, который, пусть и не совсем "Лига Плюща", все же наводит на мысль о существах, которые карабкаются вверх и пресмыкаются.

Подавляющее большинство жителей Аркхэма довольны своим городом во многих отношениях. Он интересен с архитектурной точки зрения, в нем есть хороший университет, он приятно расположен, и если с его названием связано какое-то небольшое историческое порицание, то со временем оно смягчилось, придав городу не что иное, как восхитительную дурную славу. В этом последнем вопросе подавляющее большинство аркхамцев заблуждаются.

Аркхэм находится в области реальности, где уток и основа стали опасно тонкими. Здесь люди могут думать о том, чего им не следует, видеть то, чего им не следует, и быть замеченными вещами, которых не должно быть. В городе есть те, кто знает об этих фактах и кто охотно исследует их либо в целях получения знаний, защиты, либо, что чаще всего, ради личной власти. Это опасный путь, и немногие выживают на нем невредимыми, как духовно, так и физически, а те, кто доходит до конца, обнаруживают, что награда редко стоит затраченных усилий. Пока они страдают, умирают и еще немного страдают, за тонкой завесой виднеются темные фигуры, которые что-то бормочут и трубят, и один голос смеется и никогда не умолкает.

Однако всегда находятся новые люди, которые приходят, чтобы попытаться отодвинуть завесу в сторону. Что подходит темным фигурам, ибо они знают секрет, который был древним задолго до того, как даже амебы плавали в первобытных океанах Земли. Древняя истина, которая поет по всей этой вселенной и другим, которые толпятся вокруг нее, секрет, который можно выразить словами: ‘Каждую минуту рождается сосунки".

Одним из таких неудачников был Элдон Харвелл, молодой человек, недавно отчисленный из Мискатоникского университета – до того, как его могли отчислить. Путь Элдона к моральному разложению начался, когда он посетил выставку в галерее Пикмана на углу Пикман-стрит и Уэст-стрит. Это было малолюдное мероприятие, и Харвелл был сыт по горло закусками и дешевым белым вином, когда владелец магазина обратил на него внимание и пригласил посмотреть ‘частную’ коллекцию после завершения публичного показа. Пьяный и заскучавший, Харвелл с готовностью согласился, надеясь, что коллекция будет достаточно развратной, чтобы удовлетворить пресыщенные чувства такого жителя Элдерсбурга, штат Мэриленд, как он сам.

Харвелл, как бывший студент, был уверен в своей искушенности в жизни, но то, что он увидел за потертым бархатным занавесом, распахнуло несколько дверей в его душе, которые лучше бы оставались запертыми. Он был, например, знаком с теорией, если не с практикой зоофилии, но красивая – а с чисто эстетической точки зрения, в соотношении и технике, в применении и стиле это было прекрасно – картина с изображением женщин, резвящихся с собаками, выбила его из колеи больше, чем он ожидал. Сначала в осознании того, что гончие были не совсем гончими, а позже, когда он вспомнил, в осознании того, что женщины были не совсем женщинами.

В ту ночь он плохо спал, и когда раздражение наконец подняло его с постели, он выглянул из своей мансарды на перекресток Лич-стрит и Пибоди-авеню. Там лежало кладбище Аркхэм, затененное и посеребренное светом огромной луны, которая, казалось, злобно взирала на безмолвную, пустую сцену.

Но нет! Что это было? В углу кладбища, сквозь увитую плющом ограду, он уловил какое-то движение между надгробиями. Оно остановилось, словно заметив его, затем вышло в холодный лунный свет, и он увидел, что это собака, всего лишь собака.

А потом оно посмотрело на него снизу вверх, поднялось на задние лапы и зашагало, как человек.

На следующее утро он проснулся на полу с шишкой на затылке в том месте, где она ударилась об пол, когда он падал, теряя сознание. Это было небольшим благословением, поскольку позволило ему привести беспорядочные события ночи в форму, которая причиняла ему меньше беспокойства. Он поднялся и споткнулся в темноте, ударившись головой при падении. Это вызвало ужасный кошмар, вызванный картинами, которые он видел. На кладбище не было собаки. Никакой собаки там не было.

Он лгал самому себе и в глубине души знал это. Чего он не знал, так это того, что уже никогда не сможет стать прежним человеком. Двери были открыты, и они позволяли двигаться в обоих направлениях. У него начали появляться идеи, интересные идеи, точно так же, как были интересны идеи маркиза де Сада или Сэмюэля Тейлора Кольриджа. Извращенные, выходящие за рамки обычных вещей идеи, которые порхали в его голове, как особенно мускулистые бабочки, ища выражения. Это было величайшим мучением для Харвелла, потому что, хотя он был настолько развращен и искушен в жизни, насколько человек его возраста и средств мог разумно ожидать, хотя теперь он был озарен правдой обо всем и находился всего в нескольких шагах от понимания, он был совершенно бездарен.

В музыкальном плане его попытки "Палочками для еды’ звучали как у вспыльчивого Стравинского, его искусство уступало попыткам ламантина рисовать пальцами, и чего не хватало его прозе в стиле, так это наречий. Общий эффект заключался в том, что Элдон Харвелл был забитым краном; чайником, наполненным смыслом, с пробкой в носике.

Такая ситуация загоняет великих людей в объятия безумия, опиатов и официанток. Будучи человеком ничтожным, Харвелл поддался всем трем, прежде чем впал в состояние меланхолии, из которого немногочисленные оставшиеся друзья не смогли его вывести.

В этой мрачной мансарде он сидел, обхватив голову руками, не в силах сформулировать картины, которые проносились перед его мысленным взором. Под рукой были ручка, чернила и полпачки дешевой бумаги, поскольку Харвелл, по крайней мере, умел писать и поэтому отчаянно цеплялся за письмо как за отдушину. Он надеялся и молился, что однажды кипящий свет, который он мог ощутить, но не мог описать, обретет согласованность, и он станет его проводником. Из него изольется великая поэма, которая оставит его пустым и умиротворенным. Он также знал, что следующим его действием будет сжечь рукопись, прежде чем она сможет заразить кого-нибудь еще или, что еще хуже, заразить его самого. Пока что это его разочаровывало. Каждая попытка вытрясти из него космическую истину приводила к искаженной путанице или, в одном случае, к лимерику о злобных, но глупых крабах.

Шторы оставались задернутыми в любое время суток. Он боялся увидеть что-то еще на кладбище, поэтому, когда однажды поздно ночью в его дверь постучали, это ужасно удивило его, и он воскликнул, внезапно испугавшись: ‘Кто там? Кто стучится в дверь моей комнаты в столь поздний час?

Из-за портала донесся приглушенный звук разговора шепотом. Наконец, замогильный голос произнес: ‘Я...’ Последовала еще одна пауза, сопровождаемая яростным бормотанием. "То есть, мы... "

Затем Харвелл услышал, как новый голос пробормотал что-то раздраженное и, возможно, дискредитирующее по-немецки, прежде чем сказать:

- О, просто откройте дверь, герр Харвелл. Нам нужно обсудить с вами дело.