На следующее утро – таинственное освещение комнат услужливо то усиливалось, то ослабевало, чтобы дать представление о времени суток снаружи – Кабал обнаружил себя окруженным заметками, сделанными его собственным почерком, и охваченным невольным восхищением Гепсетом, хотя оно перекрывалось стойкой неприязнью к этому человеку, основанной на его неспособности составить терминологический словарь и оставить его там, где его мог найти какой-нибудь проходящий мимо некромант. То, что он сам писал записки на мертвом языке, а затем зашифровывал их, не показалось ему ослепляющим лицемерием: его могли казнить за некромантию, в то время как тому, кто мог создать такие магические удобства, как мгновенное перемещение, идеальную сохранность продуктов питания и неблокируемые туалеты, почти нечего было бояться, разве что быть атакованным любящим населением.

Вошел Бозе, само воплощение энтузиазма, и – в быстрой последовательности – пожелал Кабалу доброго утра, спросил его, раскрыл ли он уже секрет включения врат, и, пока Кабал искал что-нибудь тяжелое и заостренное, чтобы бросить себе в голову, похлопал по нему в целях иллюстрации, тем самым активировав его.

Кабал замер с тяжелой шипастой штукой в отведенной назад метательной руке и уставился на мерцающий портал, который появился так же легко и без суеты, как выдувание мыльного пузыря. Тяжелый зазубренный предмет выпал из его руки и тяжело шлепнулся на пол.

- Как... - Казалось, на мгновение он был не в состоянии сформулировать самое простое предложение. - Врата ... Как? Созданы ... сделали ... Как?

Он вскочил на ноги, лабораторный стул Гепсета с грохотом опрокинулся у него за спиной. 

- Как, во имя Девяти Кругов Ада, тебе удалось вызвать врата, ты, тупоголовый шут? - он взревел, забыв и о дипломатии, и о некоторых гораздо более резких оскорблениях в своей страсти.

С другой стороны, это было бы напрасной тратой сил. Способность Боуза не замечать, понимать неправильно и в целом оставаться незамеченным самыми острыми словесными колкостями выходила за рамки обычного сравнения ‘вода с утиной спины’. По сравнению с его счастливым безразличием к оскорблениям утка была сделана из губки с перьями из промокательной бумаги.

- Я только что постучал по нему, старина, - сказал Боуз. - Ты еще не пробовал постучать по нему?

- Посмотрите на это! - потребовал Кабал, указывая на десятки мелко исписанных листов, разложенных аккуратными стопками на столе. - Посмотрите на все это! Это всего лишь базовая теория, самое меньшее, что мне нужно было бы понять, прежде чем переходить к промежуточной теории, затем к продвинутой теории и, наконец, к крайним граням теории, над которыми работал Гепсет, прежде чем я смог даже подумать о том, чтобы прикоснуться к этой проклятой штуке! Нет, “просто прикоснуться к этому” было через недели.

Он сглотнул и сделал несколько глубоких вдохов.

- Собирай свои вещи. Мы не знаем, как долго врата будут оставаться открытыми.

Боуз открыл рот, чтобы что-то сказать, но Кабал перебил его:

- Если ты собирался сказать, что если она закроется до того, как мы будем готовы, ты можешь просто нажать на нее еще раз, не делай этого. Это было бы больше, чем стоит твоя жизнь в настоящее время.

В любом случае, к этому моменту у них было мало вещей, несколько безделушек, которые собрал Боуз, были брошены на борту "Одейн", в то время как Кабал хранил все необходимое и несколько возможных вещей в своем "Гладстоне". Найти в гардеробе Гепсета что-то похожее на ковровую сумку (судя по остальному содержимому, ему, похоже, особенно нравились очень высокие воротники и широкие рукава) и загрузить ее едой, водой и бурдюками с вином было делом нескольких минут. Затем они остановились перед сверкающим светом, заключенным в движущихся семиугольных воротах, и на секунду остановились. Кабал не мог не вспомнить похожий случай, произошедший несколько недель назад, когда они стояли перед похожими воротами на чердаке Аркхэма – и только посмотрите, чем это обернулось. Затем их преследовала стая упырей, и время поджимало. Теперь единственным давлением на них была возможность закрытия врат, и это не казалось таким уж срочным. У Кабала было ощущение, что если он пройдет сквозь эту колеблющуюся пелену искаженной реальности, все изменится, сильно, радикально, способами, которые он не мог предсказать. Это было иррациональное чувство, и обычно он бы легко подавил его, но в этом месте оно кружило в его сознании, заставляя шею напрягаться и испытывать дискомфорт, и он знал, что Фобическая Враждебность снова заработала.

Он ненадолго задумался, должен ли он позволить Бозу идти первым или же решительно втолкнуть его в портал, если тот будет возражать. Однако это было бы бессмысленно: не было простого способа определить, было ли неравенство дезинтеграцией, за которой последовала отдаленная реинтеграция, или просто дезинтеграцией, за которой вообще ничего не последовало. Кроме того, странная, плохо оформленная убежденность в переменах, которая порхала вокруг его ментальных укреплений, подобно полупрозрачному призраку, завернутому в покрывало, уверяла его, что перемена будет заключаться не просто в превращении жизни в смерть. Итак, он глубоко вдохнул через рот, выдохнул через нос и шагнул в ворота.

Это было гораздо менее приятно, чем путешествовать с помощью лишенного тела поэта. У Кабала на мгновение возникло ощущение, что он превратился в очень мелкий песок, и что песок осыпается с него. Особенно его возмущало, когда его глаза разлетались, как пыльца на ветру, но мгновение спустя за ними последовала остальная часть черепа, и впоследствии стало трудно сильно на что-либо обижаться. Он отстраненно задавался вопросом, была ли такова природа изменения, которое он интуитивно предчувствовал, что остаток вечности он проведет в виде облака мелко напудренного некроманта, витающего по космосу и неспособного больше ни о чем сильно беспокоиться. Он чувствовал, что должен быть обеспокоен тем, что не может быть обеспокоен, но он не мог быть обеспокоен настолько, чтобы беспокоиться, поэтому он не был обеспокоен. Конечно, перспектива с Юпитера, но от нее трудно прийти в восторг, если работа не сопровождается ударами молнии. Но затем он подумал об "энтузиазме" и обнаружил, что его собственные воспоминания о нем лишены цвета, масштабов и достоверности, как плохо написанная карикатура в дешевой газете.

Развалиться на части было так легко. Поначалу это слегка сбивает с толку, но человек привыкает к тому, что его молекулы идут разными путями, а затем атомы внутри этих молекул удаляются сами по себе, а затем электроны и нейтроны, и странность, и очарование, и все это до бесконечности за гораздо меньшее время, чем требуется, чтобы сказать до бесконечности.

С другой стороны, когда мы снова были вместе, было невыносимо больно.

Там было солнце, и там был песок, и там был кричащий, горящий человек, которого перековывали из материала творения, и ему это нисколько не нравилось. Было бы благом, если бы его нервная система восстановилась немного позже, чем это было на самом деле, но для вас это волшебство – даже когда это полезно, он находит способ быть с этим неприветливым. Таким образом, его нервы были на месте, чтобы рассказать ему, насколько сокрушительно больно быть склеенным обратно из космической глины и волшебной пыли. Единственными положительными моментами в этом опыте было то, что он был образовательным – перестройка именно такая болезненная – и он был коротким.

Иоганн Кабал плюхнулся на пляж, широко раскрыв глаза от все еще ярких воспоминаний о недавних мучениях, и перекатился на спину, его руки были сжаты так сильно, что ногти до крови стекали с ладоней, на лице застыла невеселая ухмылка. Он понятия не имел, как долго пролежал так, не обращая внимания на шум разбивающихся волн, как и на лазурное небо, которое видели, но не понимали его глаза. Затем он моргнул, и к нему начал возвращаться рассудок.