Тирш бросился на гиганта с высоко поднятым мечом. Кабал видел, что он, должно быть, почти достиг безопасности, когда до него донеслись звуки агонии Холка. Он обменял выживание на опасность исключительно из преданности, и тем самым подарил Кабалу дополнительные несколько секунд. Тирш, вероятно, был бы мертв по истечении этих секунд, но это, как заключил Кабал, его не касалось.

Тирш максимально использовал эти секунды. Он добрался до гиганта и обнаружил, что тот все еще находится в состоянии нервного паралича, аналогичного норовистому терьеру, на которого бросается неожиданно агрессивная крыса, и воспользовался этим, яростно рубанув гиганта по левой ноге, яростно ругаясь, как лесоруб, страдающий копролалией. Настоящий гигант из плоти и крови испытал бы сильный дискомфорт от такого внимания, но этот гигант, больше похожий на набор старательно уничтожаемых телеграфных столбов, чем на что-либо другое, лишь рассматривал их с немым непониманием, пока первоначальное удивление не рассеялось и он не заметил, что у Тирша больше конечностей, чем было разрешено в местных условиях. Эркузидес учел возможность того, что одновременно придется иметь дело со слишком большим количеством мишеней, и предоставил дреффам простую, но полезную тактику, позволяющую дать себе немного времени для выщипывания ног, когда им бросают вызов. Быстрым боковым ударом левая рука гиганта опустилась с темнеющего неба, и Тирш внезапно отлетел назад намного быстрее, чем атаковал, и вдобавок проделал это в ярде от земли. Таким образом, его непосредственная ситуация упростилась, гигант вернул свое внимание к судорожно сопротивляющемуся Холку, когда часть его группового сознания сообщила, что что-то заглядывает в его камеру, и спросила, какова стандартная процедура действий в подобных случаях. Три главных дреффа обдумывали, как на это отреагировать, когда ведущий репортаж дрефф добавил слегка паническое дополнение о том, что лицо исчезло, и теперь змея или, возможно, конечность, да, определенно конечность, одна из тех, у которой на конце нет ступни, просунулась через входное отверстие и была утыкана чем-то блестящим и ПРИЧИНЯЮЩИМ БОЛЬ! БОЛЬ! БОЛЬ! На этом отчет прекратился, и dreff Brains Trust остались совершенно уверены, что это хорошо, поскольку очевидно, что проблема исчезла, пока они не заметили, что в групповом сознании определенно не хватает члена – и почему они резко склонились в одну сторону?

Кабал убрал руку от сквозного отверстия на передней стороне правого колена и осмотрел мертвое животное, насаженное на его складной нож. Не будучи зоологом ни по образованию, ни по склонностям, он провел поверхностный осмотр и закончил тем, что отбросил труп тем же пренебрежительным движением, которым гигант так часто избавлялся от ног вампира и человеческих конечностей. Он вставил лезвие обратно в рукоятку ножа и опустил его в карман брюк, прежде чем поспешно сбросить ногу, преодолеть последний метр и убежать, не спуская глаз с гиганта, пока тот ждал неизбежного. Ему также не пришлось долго ждать: существует не так уж много непредвиденных обстоятельств, к которым можно приучить грызунов, и потеря контроля над одной ногой не входила в этот короткий список. Сухожилие, покрытое стильной резьбой с тремя точками сочленения, мертвым грузом свисало с правого бедра гиганта, и вся паника дреффов в Стране Грез больше не могла удерживать конструкцию в вертикальном положении. Бесполезно взмахнув руками, гигант очень тяжело завалился набок, правый бок при ударе разлетелся в щепки, голова отвалилась и покатилась по площади с приглушенной какофонией встревоженного писка.

Кабал намеревался обойти каждую дыру в поверженном гиганте, чтобы познакомить их всех со своим складным ножом, но разрушения оказались сильнее, чем ожидалось, и, если не считать некоторого судорожного сгибания разрушенных досок, казалось маловероятным, что это когда-либо снова будет представлять угрозу. Таким образом, когда один из выживших дреффов, оглушенный и дезориентированный, выбрался из головы, он не двинулся к ней, а просто наблюдал, как она ходит по кругу, нюхая воздух и пытаясь понять, что с ней только что произошло.

Сильный топот ноги Шадраха, вероятно, стал для него чем-то вроде сюрприза. Кабал наблюдал, безразличный к смерти животного, но не впечатленный мотивами этого. Шадрах снова наступил на животное с выражением чистого раздражения на лице.

- Ужасные создания! - выплюнул он. - Отвратительные маленькие крысы!

- Они вообще не имеют никакого сходства с крысами, - сказал Кабал скорее раздраженно, чем сердито. Напыщенность и мелочность Шадраха, казалось, определяли его как личность, и ни то, ни другое не вызывало симпатии Кабала. Если у него и были скрытые качества, то они действительно были очень хорошо спрятаны. Кабал повернулся к нему спиной и направился к Холку.

Он протянул все еще сжатую руку сержанту как раз в тот момент, когда Осик, наемник с кулинарными наклонностями, подбежал к ним бегом. 

- Я думал, остальные найдут укрытие раньше меня, - выдохнул он. - Что случилось? Он увидел ужасную рану Холка, и его плечи в смятении поникли. – О... о, клянусь Ноденсом, не сержантом.

- Тирш где-то там, - Кабал указал в темноту. - Возможно, он все еще жив. Осик кивнул и побежал на разведку.

Кабал опустился на колени рядом с Холком. Сержант был ужасно бледен и находился без сознания. Кабал разжал руку гиганта без особого труда: лишенная движущей силы древесина сухожилий была просто деревом, и пальцы легко разжались на костяшках и суставах. Он глубоко вздохнул и взвесил варианты. Движение заставило его резко обернуться. Шадрах, Бозе и Корде нерешительно брели вперед, никто из них не предлагал никакой помощи, и Кабалу казалось, что они всего лишь туповатые зрители, привлеченные любой бедой. Кабал внезапно осознал, как сильно он ненавидит этот ‘общество страха’ и его самоотверженных членов.

- Ты, - рявкнул он, указывая на Шадраха. - Возьми мою сумку. Она у стены.

Шадрах колебался, не привыкший, чтобы с ним разговаривали в таком тоне, но Боуз сделал движение, чтобы подчиниться.

- Только не ты! - рявкнул Кабал.

Бозе остановился, выглядя очень похожим на другого ошеломленного дреффа, который в этот момент прохромал мимо. Кабал очень демонстративно указал на Шадраха.

-Ты. Принеси мне мою сумку.

Пока он ждал, он проверил пульс Холка. Он был слабым и нитевидным, и Кабал ожидал худшего. Потеря крови была большой, и хотя он наложил импровизированные узлы на разорванные крупные кровеносные сосуды, шансы сегеанта пережить шок казались бесконечно малыми. Шадрах прибыл с сумкой "Гладстон" и бросил ее Кабалу без особого изящества. Кабал проигнорировал его, доставая свои хирургические инструменты и те немногие химикаты, которые у него были, которые могли бы пригодиться. Это была отвратительная мысль, и он прогнал ее, как только она начала формироваться, но только на этот раз он пожалел, что не врач. С этим ничего нельзя было поделать: он мог только попытаться применить свои навыки воскрешения мертвых для сохранения живых. У него не было больших ожиданий.

- Я сделаю все, что смогу, - сказал он вполголоса Холку и начал.

Холк не умер той ночью, к большому удовлетворению Кабала и внутреннему ужасу. Тирш тоже был жив, хотя ему пришлось сбросить свой кирасирный нагрудник, который смялся под сильным ударом наотмашь. Лучше это, чем его грудь, которая, хотя и была в синяках и болела, по крайней мере, все еще находилась там, где должна была быть, в отличие от плотно прилегающих к позвоночнику легких и разрывающегося сердца из-за нового устройства.

Несмотря на то, что теперь город был в безопасности, по крайней мере, до тех пор, пока в него не вселился какой-нибудь новый ужас, зебры отказывались проходить через линию внешних стен. Осик и Тирш соорудили носилки из спальников и обрезков дерева, снятых с поверженного гиганта, которые при ясном свете дня казались удивительно трогательными, и положили на них Холка, чтобы оттащить его из города туда, где ждали зебры. То, что им удалось найти, они собрали и тоже вывезли из города, чтобы похоронить на пологих холмах под сухожильными деревьями. Сначала Тирш предложил похоронить его в небольшом заросшем саду, который он заметил при их приближении, где росли прекрасные цветы, но Кабал вспомнил о гуле в подвале храма и намекнул остальным, что любой, кто похоронен в пределах города, не будет долго там покоиться.