Он также взял с собой кусок сухожилий и трофейный дрефф, но не объяснил почему. Он привязал колоду к седлу, а дрефф хранил в импровизированной клетке, сделанной из шлема Гессо и отрезка цепи длиной в четверть дюйма, которая когда-то была частью пояса с мечом мертвеца, продетой крест-накрест через шлем через отверстия, которые он для этой цели проколол. Дрефф сидел за решеткой и с любопытством разглядывал Кабала, как и остальные, но по-прежнему не желал обсуждать свои намерения.
Путешествие в город не было особенно шумным или хлопающим по бедрам, каким могло бы быть приключение другого оттенка – репутация города во многом подорвала такого рода ажиотаж. Однако обратное путешествие было задумано как гораздо более радостное событие; в конце концов, они не умрут, а это всегда приятно. Однако вероятность тотальной резни без выживших была настолько велика, что никто никогда не рассматривал результат на полпути между уничтожением и полным успехом. Смерть одного человека и смерть другого никогда не рассматривались как возможные варианты.
В первый вечер обратного похода стало очевидно, что рука, оторвавшая ногу Холка, была загрязнена кровью вампиров, которых она убила ранее. Кожа Холка натянулась и сморщилась, как мокрая бумага, а под пожелтевшей поверхностью свободно перемещались маленькие бугорки, как простейшие на предметном стекле микроскопа. Казалось, что Холк пережил в своей жизни одно паразитарное заражение, вызванное вампирами, только для того, чтобы стать жертвой другого. Тирш и Осик переговорили вполголоса, затем подошли к Кабалу, наблюдавшему за прогрессированием симптомов Холка. - Вы можете что-нибудь сделать для сержанта? - спросил Тирш.
- Нет, - сказал Кабал.
Тирш и Осик обменялись взглядами, и Тирш сказал:
- Нет, мастер Кабал. Мы знаем, что его нельзя спасти. Мы хотим спросить, можете ли вы что-нибудь сделать...
- Его страдания, - сказал Осич. - Сержант не заслуживает страданий.
- Мы хотим спросить, есть ли что-нибудь, что вы можете сделать?
На мгновение Кабал подумал, что они просят его воскресить Холка после его неизбежной смерти, и его поднятая бровь сказала об этом.
- Нет! - сказал Тирш. - Нет, это было бы неправильно. Пожалуйста, учитель, это не то, что мы пытаемся сказать.
Но Кабал уже преодолел это заблуждение и теперь понял их намерения.
- Ты же не хочешь, чтобы он страдал. Да, я понимаю. Он знал, что они были солдатами и, вероятно, убивали хладнокровно, как и в битве раньше. Однако сейчас все было по-другому. Начинайте собирать хворост. Нам придется кремировать его сразу после этого, чтобы предотвратить распространение инфекции или образование нового вампира.
Они быстро ушли, забрав с собой членов общество страха, сбивчивые возражения последних были быстро заглушены едва замаскированными угрозами. Кабал проводил их взглядом, затем подошел и сел рядом с Холком. Его состояние быстро ухудшалось, его кожа начала становиться мешковатой и местами угрожала обвиснуть, дыхание было хриплым и неровным, легкие медленно наполнялись. Хуже всего было то, что он не мог погрузиться в сон, но оставался в сознании и трезвом рассудке, в то время как его тело вокруг него превращалось в болото. Его глаза, подернутые пленкой и желтоватые, смотрели на Кабала, пока тот сидел, оценивая степень и разнообразие симптомов. Холк с трудом набрал достаточно воздуха, чтобы заговорить.
- Я не хотел умирать таким образом", - сказал он хриплым шепотом, который вырывался из его груди.
Кабал покачал головой.
- Нет.
На несколько минут воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра. Затем Холк сказал: "Делайте это быстро, мастер Кабал".
Когда остальные вернулись с дровами, Кабал уже зашивал Холка в его спальный мешок.
- Лучше бы это было сделано побыстрее, - сказал он, когда они стояли над ним. Его глаза не были холодными, но они были пустыми, и когда он поднял взгляд, по крайней мере один из них задался вопросом, оставили ли они всех монстров позади.
- Но, - сказал Тирш с ужасом и облегчением одновременно, - ты сказал... вампир ... Ты сказал...
- Я взял лист из книги Эркузидеса, - спокойно сказал Кабал. Укрытый простыней, никто не мог видеть тонкий кол, который Кабал соорудил из упавшей ветки, а затем вонзил Холку в глаз и в мозг, как только он испустил свой последний вздох. Вампир не смог бы вырваться из черепа Холка.
Они сложили погребальный костер и положили на него Холка. Когда он сгорел, и вампирская грязь в его жилах вскипела и умерла, Кабал бросил в пламя чурбак из сухожилий, который он нес в своем седельном вьюке, и они смотрели, как он скручивается и изгибается, когда огонь поглотил и его тоже. Он был бы достаточно велик, чтобы вырезать из него деревянную ногу, но теперь эта случайность исчезла навсегда. Когда костер, наконец, догорел, Кабал подобрал шлем Джессо, отстегнул цепную решетку, закрывавшую его рот, и выпустил дреффа. Они смотрели, как он бежит вверх по склону к линии деревьев. Две трети пути туда белый орел с черными и золотыми полосами на крыльях спустился с облачного неба и, чисто схватив добычу, улетел с неподвижным животным в когтях. Если это и было предзнаменованием, то весьма неопределенным.
Их прибытие в Бахарну было неожиданным. Они въехали утром рыночного дня, их обогнали фермеры, торговцы и собиратели лавы, и небольшая группа запыленных путешественников, молча сидевших на своих лошадях-зебрах, не привлекла особого внимания, как и то, что две неоседланные зебры следовали за колонной, ведомые привязанными поводьями.
Их проход через восточные ворота прошел без помех: охранник, который имел с ними дело, был на дежурстве в день их отъезда и уже знал, где они были. Он посмотрел на отставших зебр, но ничего не сказал.
Оказавшись в городе, Шадрах заключил сделку с Осиком и Тиршем. У Холка не было семьи, но у Гессо были жена и маленькая дочь. Шадрах отказался, чтобы его отвели посмотреть на них, но отдал зебр Тиршу вместе с пригоршней золота и сказал ему, чтобы он хорошо повидался с семьей Гессо. Когда наемники ушли, Корде подошел к Шадраху и сказал: "Откуда нам знать, что они говорили правду? Гессо никогда не говорил о своей семье – мы услышали о них только после его смерти. Откуда нам знать, что они просто не приняли тебя за дурака?
Шадрах просто смотрел на Корда с чем-то похожим на отвращение на лице. "Мы не знаем", - сказал он с отвращением и отвернулся, прервав диалог еще до того, как он начался.
Кабал заметил, что Шадрах, казалось, быстро старел с тех пор, как произошла битва в безымянном городе на берегу озера Ят. Его волосы поседели на висках, морщины на лице углубились, и теперь он ходил сутулясь. Казалось, что Страны Грез были не единственной вещью, на которую психика мечтателей могла оказывать физическое влияние.
Напротив, у Корда появился отчетливо худой и голодный вид. Если раньше он всего лишь разыгрывал роль новоявленного цезаря, то теперь его профиль стал более патрицианским, глаза прищуренными и хищными, а доспехи казались гораздо менее вычурными, чем когда-то. Было что-то совершенно хищное в том, как он наблюдал, как Осик и Тирш идут по Большой Рыночной улице, а за ними вереница зебр. Это было выражение человека, лишенного своей добычи и уже замышляющего вернуть ее. Кабалу это было совершенно безразлично, и он направил часть своего интеллекта на то, чтобы придумать способы элегантно избавиться от Корда, если он окажется неприятным.
Вынеся Корде отсроченный смертный приговор, он переключил свое внимание на Боуза, который, со своей стороны, выглядел безвкусным, без малейшей злобы или инстинкта машиниста, мягкой игрушкой в огромном универмаге life. Короче говоря, все так же, как он делал всегда. Казалось, он бродит по Стране Грез, как человек, осматривающий музейную выставку о том, какие страшные иностранцы. Он смотрел, ахал и приходил в ужас, затем шел домой, ел вареное яйцо к чаю и был совершенно не тронут увиденным в каком-либо долговременном смысле.
