Почему я сдалась? Почему позволила словам так соблазнить меня?

Не только тело разбито вдребезги, воля тоже. Он ловко превратил ее в свое орудие. Предательство, которое я ощущаю, исходит не от Вэйла — оно рождается в глубине моей души.

Чтобы сбежать от этих мыслей, я цепляюсь за образы, преследующие меня с тех пор, как я узнала Вэйла: лицо Мэри, Аннабель, чья плоть истлевает в темноте, мой дед, тело которого висело на дереве, Джимми и Джуна… никогда не существовавшая. Пустая оболочка, управляемая им, пока я верила, что она — моя подруга.

Словно паутина, нити моей жизни проходят сквозь его руки. Он — источник моих ран, похититель моих радостей, тень моей вины. И все же я остаюсь, пойманная между разумом и желанием, пока его слова тают на моем языке.

Я тянусь к пламени, зная, что оно обратит меня в пепел. Он ведет игру с изяществом, кажущимся почти архаичным, будто никто не сказал ему, что истинно учтивые монстры вымерли. И все же: каждый взгляд, каждое движение пронизано тихой угрозой, полутоном, который никогда не исчезает полностью.

Я думаю о том, как часто любовь была прелюдией к власти. Сколько часов люди потратили, разрывая друг друга на части, лишь чтобы потом нежно поцеловать?

В его присутствии я чувствую себя осколком хрусталя в его бархатной перчатке. Он держит меня бережно, но я готова поранить. Это часть нашей договоренности, и я давно это знаю.

Я убеждала себя, что держу поводья в своих руках. Порой даже верила в это. Но потом он улыбается из тени, откидывается назад, почти растворяясь в ней, и я понимаю, насколько ошибочна эта мысль. Он ничего не раскрывает, даже в те мгновения, когда наши тела так близки, что я слышу биение его сердца. Ему нравится, когда я смотрю на него, но еще больше он наслаждается тем, как я закрываю глаза.

В разговорах, в мимолетных встречах он обращается со мной как с ненужным брелоком на связке ключей. Я танцую под его мелодию, даже не осознавая этого.

И все же, порой, на грани забытья или в момент пробуждения, мне кажется, что я замечаю в нем проблеск уязвимости. Трещину в броне. В эти мгновения я уверена:

это мой шанс. Мой момент, чтобы разоблачить его, схватить за горло и наконец сравнять счет. В эти секунды он ощущает мое отчаяние, словно оно — его собственный пульс. А потом он смеется, тихо, без тени насмешки, лишь с отголоском облегчения.

Я задаюсь вопросом: может, мы оба ведем эту битву, лишь поменялись коронами и разделили раны?

Мой взгляд падает на рукопись. Она лежит на столе, неприметная, но жжет глаза, как открытая рана. Возможно, в ней я найду то, что спасет меня. То, что докажет, что я еще не окончательно потеряла рассудок.

Дрожащими пальцами переворачиваю следующие страницы.

Она принадлежит мне. Не потому, что я ее принудил, а потому, что она всегда знала: без меня она не может существовать.

Слова расплываются перед глазами. Я узнаю в них свой голос, свою интонацию, свой стиль письма и свою правду перед ним. Вэйл прокрался мне под кожу и украл мой язык.

Она борется. Кричит. Ненавидит. Но все это она делает в мою честь, и в конце всегда возвращается.

Каждая строка является доказательством, что он давно держит меня в своих руках. Я прижимаю рукопись к груди и чувствую, как во мне застывает принятие: я не могу его уничтожить. А могу лишь укротить. Единственное спасение — подчиниться ему. Принадлежать ему, при условии, что он прекратит все это.

Но что, если он не в силах остановиться? Если «прекратить» для него — лишь очередная фикция, такой же каприз, как и его истории? Если он одержим этим азартом, этой властью, мной…

Теперь я вижу это в каждом предложении — не о любви, а о контроле. Между его словами слышится звон цепи, которую он незаметно на меня надел. И все же я держу в уме свое последнее условие, не отрывая взгляда от рукописи: «Она писала о монстрах, но хотела быть любимой. Поэтому дала монстру сердце. Называла его темным, опасным, порочным, и все же желала, чтобы он остался с ней. Каждая история была жертвой. Каждая страница — доказательством. Она никогда не говорила вслух, что зовет его. Но он все равно приходил».

Слова ощущаются как исповедь, написанная кем-то за меня. Как правда, которую я никогда не хотела признавать.

Продолжаю листать.

Если когда-нибудь его предадут, то не ее руками. Она будет молчать. Она укроет его, даже от всего мира. Потому что в глубине души она знала, что только он понимал, зачем она пишет.

Я хочу закричать, но ни звука не срывается с губ. Все во мне вопит: «Сожги это! Выброси! Уничтожь!» Но руки словно скованы и остаются на страницах, будучи не в силах оторваться.

Телефон вибрирует в ладони. Взгляд падает на светящийся экран: под моим последним постом скопились уведомления. Я могла бы удалить его — одно нажатие, и все исчезнет. Но вместо этого кладу телефон на стол рядом с рукописью.

«Мир вокруг все так же бодрствует, как и я», — думаю про себя, глядя на балконную дверь.

Она тихо постукивает от ветра, а в комнату просачивается влажный, теплый запах осенней ночи.

Если бы я была героиней своего романа, сейчас я бы встала, налила бокал вина, босиком вышла на балкон, устремила взгляд в небо и стала ждать падающей звезды. Мое желание звучало бы так: «Хоть ненадолго перестать существовать. Меньше тревожиться. Меньше чувствовать».

Но вместо этого я просто гляжу в потолок, позволяя обрывочным мечтам покачиваться на балках, пока они медленно растворяются в тумане.

Поворачиваю голову. На книжной полке, на уровне глаз, стоят пять-шесть ярких томов, которые я купила по совету продавца, хотя знала, что никогда не прочту.

И тут я осознаю, насколько чужими стали мои собственные стены. Недели пронеслись мимо, и вместе с ними исчез мой привычный взгляд на окружающий мир.

Сейчас я сижу здесь, словно впервые оказавшись в этой комнате, и вижу каждую мелочь новыми глазами.

Стопка непрочитанных книг на столе, пыль на полке, стакан с застоявшейся водой. Все выглядит как свидетельство времени, когда я едва ли существовала.

Мой взгляд скользит дальше. Стул у окна, на котором я просидела бессонные ночи, скучает по мне не больше, чем я по нему. Даже зеркало на стене отражает уже не меня, а бледную тень, слишком усталую, чтобы задавать вопросы.

Иногда я спрашиваю себя: когда я перестала по-настоящему видеть этот дом? Может, в тот миг, когда демоны извне прорвались внутрь, и я уже не смогла их выгнать? А может, это я сама расчистила им место?

И вот я сижу здесь, разглядывая каждую мелочь взглядом чужака, и понимаю, что ничто из того, что меня окружает, не спасет меня.

Шуршание бумаги вырывает меня из мыслей, я переворачиваю страницу за страницей.

Она дала мне яд, потому что не была достаточно сильна, чтобы любить меня. И все же она знает: я единственный, кто когда-либо сможет ее удержать.

Слеза срывается, падает на бумагу и оставляет темное пятно, размывая чернила. Я моргаю, но слова остаются резкими, жестче любого удара. Чувство вины впивается в грудь. Часть меня знает: я лишь хотела спастись, у меня не было выбора. И все же это ощущается как предательство любви всей моей жизни.

Слеза на щеке высыхает, и тут же наворачивается новая. А когда я дохожу до следующей страницы, между двумя абзацами вижу рукописную приписку корявыми буквами:

«Заверши это. Напиши нашу историю. Ты знаешь, чем все закончится».

— Нет, — выдавливаю я; голос хриплый, как наждак, словно кто-то чужой завладел моими связками. — Я не буду это писать.

С грохотом бросаю стопку на кухонный стол, и листы разлетаются по комнате, как вспугнутые птицы.

Звук раскатывается по тишине, словно выстрел. Кожа горит, будто рукопись отравила меня.

И все же… даже теперь, оттолкнув ее, я чувствую, как она пульсирует внутри. Его слова, мои образы, жертвы, кровь — все складывается в правду, которую я больше не могу отрицать: я связана с ним. Хочу я этого или нет.

Страницы разбросаны по столу — белое полотно, черные чернила. Эта история прилипла ко мне. К рукам, к коже, к голосу. И все же я чувствую жар внизу живота, пульсацию, которую Вэйл оставил во мне, словно несмываемое клеймо. Я ненавижу себя за это. Ненавижу его. И тем не менее не могу перестать желать его.