Прекрасно. Именно то, что мне нужно — внимание. Не успеваю даже задуматься, кто мог все это устроить, как замечаю Розмари. Она выходит из дома и направляется ко мне. С темными кругами под глазами и растрепанными волосами она выглядит так, будто ночь для нее состояла из чего угодно, только не из сна. Ее взгляд вопросительно упирается в меня. Я чувствую, как внутри что-то шевелится.

— Что произошло? — спрашивает она.

Я смеюсь, сухо, будто знаю ответ.

— Спроси у полиции. Они, кстати, сочли, что мне лучше переночевать в мотеле. — Руки спрятаны в карманы: нельзя, чтобы она заметила, как под кожей бушует ярость. Я мог бы закричать, мог бы все разнести в клочья, но только не перед ней. Перед ней я сохраняю спокойствие. Особенно сейчас, когда я так близок к нему, но что-то оттесняет ее назад, оставляя пространство — пространство, которое заполняет он.

Она качает головой:

— Но они ведь ничего у тебя не нашли, правда?

Ее наивность почти вызывает у меня усмешку. Конечно, они ничего не нашли. Кто бы это ни был, он не любитель. Он хотел накинуть мне петлю, но не настолько явно, чтобы это сразу бросилось в глаза. Хитро.

— Пока нет, — отвечаю я, наслаждаясь тем, как искажается ее лицо. Приближаюсь, понижая голос: — Но кто-то очень хочет, чтобы это был я.

Поскольку, пока она еще гадает, жертва я или преступник, она уже забыла, что я могу быть и тем, и другим.

— Мне правда жаль, Люсьен, — говорит она и мягко проводит рукой по моему предплечью. На миг ее ладонь задерживается, затем она отдергивает ее. Колеблется, бросает взгляд через мое плечо на обугленный остов в саду, потом снова на меня. — Хочешь выпить кофе? Чтобы немного прийти в себя?

Ее голос звучит просто, без тени скрытого умысла. Обычное предложение, ничего больше. Я всматриваюсь в ее лицо, ищу в глазах отблеск жалости, но нахожу лишь искренность.

— Кофе… звучит действительно неплохо. Спасибо, — отвечаю после короткой паузы.

Когда мы входим в ее дом, жалюзи опущены, в комнатах царит полумрак.

— Прости, я еще не успела начать день.

Мы проходим на кухню, где хотя бы одно окно приоткрыто.

— Понимаю. Бывают дни, когда все дается тяжелее, чем обычно, — я придвигаю к себе стул и усаживаюсь.

Розмари наливает кофе и ставит чашки на стол, ее руки слегка дрожат. Она садится напротив, откидывает волосы с лица, но темные круги под глазами никуда не исчезают.

Я разглядываю ее, откидываясь на спинку стула.

— Ты, должно быть, тоже почти не спала этой ночью — после всего, что случилось.

Она едва заметно пожимает плечами и опускает взгляд на свою чашку.

— Сон почти не приходил.

— Неудивительно, — тихо говорю я. — После такого… кто смог бы сохранить спокойствие?

Ее пальцы впиваются в ручку чашки, и она смотрит на меня. Усталость, тревога и напряжение явственно проступают на ее лице.

— Конечно, я была потрясена. Было бы странно, если бы это было не так. Но я стараюсь не думать об этом, — мимолетно улыбнувшись, она тут же гасит улыбку, не дав ей достичь глаз.

Я наклоняюсь вперед:

— Розмари, ты выглядишь не просто как человек, плохо спавший ночью. Мне кажется, тут кроется нечто большее.

Она отводит взгляд, молчит, но я не отступаю.

— Думаешь, ты могла бы знать, кто за этим стоит? — спрашиваю я. — Кто-то, имеющий на тебя зуб? Или на меня?

Она медленно поднимает голову, но тут же качает ею:

— Нет… А у тебя есть кто-то из прошлого, кто мог бы желать тебе зла?

Наши взгляды сцепляются. Между нами повисает знание: мы оба лжем. Оба умалчиваем куда больше, чем признаем. Она сжимает губы, словно готовясь задать вопрос, но передумывает. Вместо этого берет сахарницу и ставит ее между нами.

— Ты вообще употребляешь сахар?

Я приподнимаю бровь:

— Сахар?

— Да, — она выдавливает слабую улыбку. — Я имею в виду… ты не похож на любителя сладкого.

— Зависит от того, что ты подразумеваешь под «сладким».

Она качает головой и кладет в чашку две ложки.

— Сейчас я, наверное, могла бы положить десять, и все равно не стала бы бодрее.

— Возможно, тебе просто стоит поспать.

— А тебе — не устраивать хаос в собственном саду, — парирует она, и впервые за долгое время на ее лице расцветает искренняя улыбка.

Я откидываюсь назад:

— Туше.

После нескольких секунд тишины она тихо спрашивает:

— Уже известно, кто эта жертва?

Я качаю головой:

— Нет. В новостях ничего не сказали. И в полиции никто не проронил ни слова.

Она кивает, вертит ложечку в чашке.

— Бедняга. Интересно, окажется ли это кто-то из наших знакомых?

— Я почти ни с кем не общаюсь, семьи у меня нет, так что вряд ли это коснется меня, — сухо отвечаю я.

Ее губы складываются в улыбку, которая тут же гаснет. Она шумно выдыхает.

— Что случилось с твоей семьей? — спрашивает она настолько осторожно, насколько возможно.

Я ненавижу эту тему. Для каждого у меня заготовлена своя ложь.

— Без понятия. Я вырос в приюте, никогда их не знал.

Она опускает голову, в глазах читается тоска.

Делает глоток из чашки.

— Мне жаль это слышать.

— Не стоит. Я привык.

Чтобы сменить тему, я улыбаюсь и киваю в сторону окна:

— Твои соседи вряд ли станут лучше к тебе относиться, если ты приглашаешь к себе таких, как я. Подозреваемый в преступлении и все такое.

Она отмахивается:

— Не переживай. Думаю, они никогда особо меня не любили.

— Почему?

— Из-за моих книг.

Делаю вид, что удивлен, и моргаю:

— Книг? Ах… ты писательница?

Разумеется, я давно это знаю. Но ей нужно верить, что она только что открыла мне нечто личное. Она коротко кивает, словно желая поскорее свернуть разговор.

— И что ты пишешь? — я слегка наклоняюсь вперед, будто действительно не в курсе.

— Романы. Мрачные истории, которые нравятся далеко не всем. Это называют жанром Dark romance.

— Звучит так, будто ты прямо-таки угощаешь соседей.

Она улыбается, поднимая на меня взгляд. Должен признать: даже сейчас — сонная, с растрепанными волосами, в несочетающейся одежде — она выглядит по-настоящему красивой.

— Возможно. Но большинство людей живут с палкой в заднице. Для них все табу.

Я удерживаю ее взгляд; между нами повисает короткая пауза. Затем спрашиваю:

— А как ты вообще пришла к писательству?

Она вертит ложечку в чашке, медленно перекатывая ее между пальцами.

— Как-то само получилось. Еще в детстве сочиняла истории — на листочках, в старых школьных тетрадях… Потом их стало слишком много, чтобы держать все в себе.

— И ты решила поделиться этим с миром.

Она тихо смеется, но без тени радости:

— Скорее дать миру возможность осудить меня. Но мне было все равно. Думаю, мне нужно было именно это — ощущение, что кто-то слушает, что мои слова не растворяются в пустоте.

Я внимательно разглядываю ее, пока она говорит. В ее голосе звучит нечто большее, чем просто рассказ о писательстве. Это похоже на исповедь, или на признание.

— Значит, ты действительно писательница. Это многое объясняет.

Она прищуривается:

— Что ты имеешь в виду?

Пожимаю плечами:

— Ты видишь мир иначе. Ты не просто наблюдаешь диалоги, сцены, фильмы и ситуации — ты постоянно думаешь, как можешь их использовать.

На долю секунды на ее лице мелькает нервозность.

— Возможно, ты прав.

Я допиваю остывший кофе и встаю. Розмари поднимается следом: похоже, мы оба почувствовали, что разговор подошел к точке, где больше нечего сказать. Молча она провожает меня до двери, плотнее запахивая утренний халат. Когда я выхожу наружу, утренний воздух резко бьет в лицо. У забора стоит почтальон, сумка перекинута через плечо, в руке — стопка конвертов.

— Утро, — коротко бросает он, задерживая на мне взгляд чуть дольше, чем нужно, прежде чем перевести глаза на Розмари, спускающуюся со мной по ступенькам.

— Спасибо за кофе, — говорю я напоследок и оставляю ее наедине с почтальоном.