Я отступаю на шаг, потом ещё один, пока не упираюсь спиной в холодную стену. Мне нужно пространство, воздух, время, чтобы собраться, чтобы снова надеть броню, за которой я прячусь от него — и от самой себя.

— Но дочь с этим ненормальным я не оставлю! — голос Максима звучит жёстко, почти металлически, и от этой интонации по спине пробегает ледяной озноб. — Либо заберу вас двоих, либо одну лишь дочь. Тебе решать. Запрещать общаться я вам не буду!

Его слова повисают в воздухе, словно тяжёлые гири, готовые рухнуть на меня в любой момент.

Чувствую, как внутри всё сжимается в тугой узел, как дыхание становится прерывистым, а в горле встаёт горький комок.

— Максим, не надо! — мой голос дрожит, срывается, но я пытаюсь собраться, найти хоть каплю твёрдости. — Пожалуйста, не делай этого…

— Она моя дочь! — он резко встаёт с кровати, и в его глазах вспыхивает огонь, которого я не видела уже много лет. — И моя дочь должна жить со своим отцом!

Отступаю на шаг, словно пытаясь уйти от этих слов, от их разрушительной силы.

Нет, я не позволю Максиму разрушить идеальный мир моей дочери.

У нее уже есть отец!

Тот, кого она любит безоговорочно.

— А твоя невеста беременная? — вырывается у меня, как способ защиты.

— Разберусь! — отрезает он, и в этом коротком слове столько упрямой решимости, что мне становится страшно.

— Вот разберись, а потом лезь со своими «заберу»! — мой голос звучит громче, отчаяннее. Я чувствую, как слёзы подступают к глазам, но сдерживаю их, сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — В твою Санта‑Барбару я дочь тоже не отдам. Сейчас она, по крайней мере, в привычной и нормальной семье.

— В семье, где мама по первому зову бежит к другому папе! — его голос дрожит от гнева, от боли, от невысказанных обид. — Чудесная семья! А папочка бьёт морду другому.

— Ты тоже Андрею врезал! — выкрикиваю я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Ты тоже не святой!

— Я со всем разберусь! — повторяет он, словно заведённая пластинка.

— Разберись! — кричу я, и слёзы наконец прорываются, катятся по щекам, оставляя горячие следы. — Разберись, прежде чем ломать чужие жизни!

— Зачем ты вообще замуж за этого Андрея пошла? — его вопрос звучит раздраженно.

— А ты зачем другой ребёнка заделал? — отвечаю я его же тоном. И все же мой голос звучит холодно, отстранённо, хотя внутри всё горит, всё рвётся на части.

— По глупости! — выдыхает он, и в его взгляде появляется то ли раскаяние, то ли отчаяние.

— А я замуж по уму вышла! — говорю я, и эти слова звучат как защита, как броня, за которой я прячу свои страхи и ужасы своей жизни.

— Это как? — он смотрит на меня.

В его глазах растерянность, непонимание, словно он пытается разглядеть за этой маской настоящую меня, ту, которую он когда‑то знал.

Я молчу. Потому что не знаю, как объяснить.

Как рассказать, что «по уму» — это не про любовь, не про страсть, не про те безумные ночи, когда сердце бьётся в унисон с чужим. «По уму» — это про стабильность, про безопасность, про будущее для дочери, про крышу над головой и уверенность в завтрашнем дне. Это про то, как я научилась жить без него, как научилась дышать, когда он ушёл, оставив после себя лишь пустоту и осколки воспоминаний.

Но в глубине души я знаю, что это ложь. Ложь, которую я сама себе внушила, чтобы выжить. Потому что правда, она здесь, перед глазами. Правда в том, как дрожит его голос, как сжимаются кулаки, как в глазах мелькает то самое, знакомое до боли выражение то, что когда‑то заставило меня влюбиться в него без памяти.

И от этого осознания становится ещё страшнее. Потому что если я признаю правду — значит, придётся признать и то, что всё, что я построила за эти годы, может рассыпаться в прах от одного его взгляда.

Я медленно опускаюсь обратно на кровать, чувствуя, как ноги подкашиваются от нахлынувших воспоминаний. Сердце колотится где‑то в горле, а в груди разрастается тугая, болезненная пустота.

Нужно сказать.

Сейчас.

Пока ещё есть силы смотреть ему в глаза.

— Я не знаю, что ты помнишь… и что вспомнил , — начинаю я, и голос дрожит, словно натянутая до предела струна. — Но развелись мы не просто так. Помнишь, как всё закончилось? Ты обвинил меня в том, что я виновата в смерти Маши…

В палате повисает тяжёлая тишина. Даже дыхание кажется оглушительно громким. Я смотрю на его лицо, и вижу, как в глазах вспыхивает боль, которую он так долго прятал.

— Да… — тихо произносит он. — И ты подала на развод.

— Я ушла, — продолжаю я, и слова вырываются сами, будто давно ждали этого момента. — А знаешь, что самое страшное? Я думала, что ты меня остановишь. В тот день, когда я пришла к тебе в офис с документами… я стояла перед твоим кабинетом и дрожала, как ребёнок. Думала, что вот сейчас ты скажешь «нет», не подпишешь, обнимешь, скажешь, что это не считаешь меня виноватой в смерти твоей сестры…

Голос срывается. Я сжимаю пальцами край одеяла, чтобы не развалиться на части прямо здесь.

— Но мы опять ссорились, — шепчу я. — Опять кричали друг на друга, опять бросали в лицо самые жестокие слова…

— Да, — он закрывает глаза, словно пытаясь стереть то воспоминание. — На эмоциях я подписал. И потом… потом пожалел об этом. Каждый день.

— А я была в шоке, — говорю я, и слёзы наконец прорываются, катятся по щекам, оставляя горячие следы. — Я стояла там, смотрела на подпись… и не могла поверить. Плакала без конца. Чувствовала себя… просто ужасно. Как будто меня разорвали пополам и выбросили остатки.

Он резко поднимает голову, взгляд горит.

— Олесь, я не хотел развода. Честно. Я даже… даже старался тянуть. Эти баталии за имущество — думаешь, мне оно было нужно? Без тебя?

— Ты на заседания даже не приходил! — вырывается у меня.

— Чтобы их переносили, — признаётся он тихо. — Каждый раз надеялся, что ты передумаешь. Что позвонишь, скажешь: «Хватит, давай всё исправим». А ты… ты меня даже на порог не пускала.

Я замираю.

— Тянул? — переспрашиваю, не веря своим ушам.

— Ага, — он горько усмехается. — Думал, передумаешь. Сдашься. Что поймёшь, что без меня тебе тоже плохо. А ты… ты взяла и согласилась. Ушла, подписав отказ от всего. Глупая.

— Я просто хотела… — пытаюсь объяснить, но слова застревают в горле.

— На кой чёрт мне наша квартира, когда в ней нет тебя?! — вдруг выкрикивает он, и в этом голосе столько боли и отчаяния, что меня пронзает насквозь.

Я прячу лицо в ладонях, чувствуя, как мир рушится вокруг. Ошибки. Столько ошибок. Глупых, болезненных, необратимых.

И самое страшное — я чуть не потеряла из‑за этой ошибки дочь.

— Лесь, ты чего? — голос Максима дрожит от тревоги.

Он наклоняется ко мне, пытаясь заглянуть в глаза, но больничная кровать мешает. Он упирается в её край, но не отступает. Его пальцы осторожно касаются моей руки. Тёплое, живое прикосновение, от которого я вздрагиваю.

Медленно убираю ладони от лица. Щёки мокрые. Слёзы стекают по коже, оставляя холодные дорожки. В

ытираю их тыльной стороной ладони, стараясь сделать это незаметно, будто если скрою следы, то исчезнет и боль.

— Максим, — выдыхаю, и голос мой звучит хрипло, надломлено. — Я чуть не потеряла Ильяну…

Он бледнеет. В его глазах появляется паника, растерянность, страх.

— Угроза выкидыша? — шепчет он, сжимая мою руку крепче.

— Хуже… — мой голос едва слышен. Я делаю глубокий вдох, собираю остатки мужества и решительно оборачиваюсь к нему. — У меня не было ничего. Ни дома. Ни работы. Вообще ничего.

Слова вырываются, как из прорвавшейся плотины. Я не хочу их говорить. Они тяжёлые, липкие, пропитанные стыдом и горечью. Но теперь, когда начала, остановиться уже невозможно.

— Я ведь уволилась, помнишь? — напоминаю ему на случай, если этого он не помнит. Максим кивает, подтвержая, что помнит. — Ты тогда сказал: «Не работай. Найди себя. Ты заслуживаешь этого». Я поверила. Думала, всё будет хорошо. Но… — я сглатываю, чувствуя, как комок в горле становится всё больше. — Беременной на работу никто не брал. Пока живота не было — брали. А потом… потом уволили. И никуда больше не брали.