К вечеру пять пил были острыми, как бритвы. Три тачки на ходу, колёса не скрипели, катались легко. Ломы выпрямили, ударяя о рельс (рельс был на территории лагеря, конвой разрешил, после того как Максим объяснил, что за час работы бригада сэкономит неделю ломового труда).

На следующий день бригада «Кулака» выдала на сорок процентов выше нормы. Конвой удивился, но промолчал. Заключённые стали перешёптываться: «Е-317 — колдун». Кто с уважением, кто с опаской.

«Пан» — начальник лагеря, полковник НКВД с жёлтым, как пергамент, лицом и красными, воспалёнными глазами, — вызвал бригадира.

— Фокусы? спросил он, дымя папиросой и пуская дым в потолок.

— Никак нет, товарищ начальник, ответил «Кулак», глядя в пол. Просто инструмент хороший. Раньше не догадывались.

— Откуда?

— Нашёлся умелец. Е-317.

«Пан» прищурился, долго молчал, что-то записал в блокнот толстым, корявым почерком. Потом сказал:

— Передайте Е-317, чтобы завтра зашёл ко мне. После обеда. В контору. И не опаздывал.

Максим узнал об этом вечером, когда усталый, с чёрными от грязи руками, только вернулся с делянки. Сердце ёкнуло — вызов к начальству мог означать что угодно: от расстрела до перевода в другую бригаду, от «улучшения условий» до карцера. Доктор успокаивал, накладывая ему на ссадины какой-то вонючей мази:

— Он не враг. Ему нужен результат. А ты даёшь результат. Иди, не бойся. И самое главное не ври. Он враньё чует за версту.

Максим не спал всю ночь. Лежал на нарах, смотрел в потолок, слушал, как за стеной воет ветер, как похрапывают соседи, как трещит печка. Вспоминал Наталью, её живот, Ванятку, который, наверное, уже спрашивает: «А где папа?». Вспоминал Кошкина, Морозова, Берга — мёртвых, преданных, оставшихся в той, другой жизни, которая теперь казалась сном.

А утром он пошёл к «Пану».

Контора стояла отдельно, в конце лагерной территории, за вторым рядом колючей проволоки. Деревянный дом на высоком фундаменте, с крыльцом и резными наличниками — уродливое напоминание о том мире, где люди ещё живут, а не выживают. Охрана пропустила его по записке, которую принёс «Кулак». Максим поднялся на крыльцо, вытер ноги о рваный коврик, постучал.

— Войдите.

Кабинет был тесным, заваленным бумагами. На стенах портреты Сталина, карта БАМа, расписание работ. Пахло махоркой, селёдкой и старым деревом. «Пан» — полковник с усталым лицом и белыми, как снег, волосами сидел за столом, вертел в руках карандаш.

— Е-317? спросил он, не поднимая головы.

— Я.

— Садись.

Максим сел на табурет, стоящий напротив. Стол разделял их, как барьер между двумя мирами — миром власти и миром бесправия.

— Говорят, ты инженер, начал «Пан». Танки строил. Т-34. Где учился?

— В Красноярске. В институте. И на заводе.

— И за что тебя? — «Пан» поднял глаза, и Максим увидел в них не любопытство — усталую, профессиональную жестокость.

— Не знаю, ответил он. Сказали саботаж. Диверсия. Подрыв цеха. Хотя я лежал в больнице.

— Знаю, неожиданно сказал «Пан». Я читал твоё дело. Сомнительное, скажу я тебе. Но не мне решать. Мне нужно, чтобы ты делал то, что умеешь. Здесь, для меня. Для лагеря. Для плана. Справишься?

— Справлюсь, твёрдо сказал Максим.

— Тогда слушай задачу. «Пан» развернул карту, ткнул пальцем в точку посреди леса. Вот здесь нужно проложить пять километров железнодорожной насыпи. Грунт вечная мерзлота, камни. Техники нет, только руки. Срок три месяца. Если не уложимся, Москва снимет голову мне. А я сниму голову тебе и твоей бригаде. Вопросы?

— Есть, Максим помолчал. Мне нужны люди. Толковые. И инструмент, не тот хлам, что сейчас. И право менять технологию, если я найду способ работать быстрее.

— Людей дам. Инструмент выпишу, но не сразу. А технологию меняй. Но без самодеятельности. Всё через меня.

— Договорились.

«Пан» кивнул, встал, давая понять, что разговор окончен.

— Иди. Завтра приступаешь. Назначаю тебя старшим бригады. Не подведи.

Максим встал, повернулся к двери.

— Егоров, окликнул «Пан», и Максим замер, услышав свою фамилию. Если ты действительно тот, за кого себя выдаёшь, ты выживешь. Если нет, то умрёшь. Быстро. Но чисто. А теперь свободен.

Максим вышел. На крыльце он остановился, подставил лицо ветру. Вдалеке, за проволокой, чернела тайга, и где-то там, в этой тайге, лежал его новый фронт. Не танки, не «Катюши», а просто земля, которую нужно заставить работать. Как всегда, голова и руки. Только теперь под дулами автоматов.

Он вернулся в барак, лёг на нары. Рядом завозился Доктор.

— Ну что? шепнул он.

— Назначили старшим бригады, ответил Максим. Будем строить железную дорогу.

Доктор помолчал, потом сказал:

— Значит, теперь ты наш бригадир. Поздравляю. Это хуже, чем расстрел.

— Знаю, ответил Максим. Но у меня нет выбора.

Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, без снов, сон человека, который уже не надеется на чудо, но ещё не научился умирать.

А за окном занимался новый день. И в этом дне было всё: тайга, холод, работа и маленькая, почти незаметная надежда, на то, что даже в аду можно выжить, если помнить, зачем ты здесь.

Звание «старший бригады» оказалось не привилегией, а каторгой вдвойне. Максим понял это на следующее же утро, когда вместо привычного подъёма в пять его разбудили в четыре. Конвойный, молодой парень с обветренным лицом, ткнул прикладом в плечо:

— Е-317, к Пану. Быстро! Побежал!

Пан ждал в своей конторе, разливая чай из гранёного стакана. На столе лежала карта участка, исчерченная красными линиями.

— Егоров, сказал он, не глядя. Твоя бригада сто двадцать человек. Инструмент что есть. Срок как ты помнишь три месяца. Если не уложишься… Ну ты знаешь…

— Знаю, перебил Максим. Снимете голову с плеч.

Пан поднял глаза, усмехнулся:

— Умный, но дерзкий. Смотри, чтобы дерзость не стала твоим последним словом в этой жизни…

— Мне нужно топливо, чтобы греть воду для рабочих, сразу перешёл к делу Максим. И горячая пища два раза в день, а не один. Иначе через неделю половина бригады сляжет, и никакой инструмент не поможет.

Пан забарабанил пальцами по столу.

— Топливо дам. Горячую пищу нет. Устав не позволяет.

— Тогда разрешите мне самому организовать походную кухню из подручных средств. И бригада будет работать в две смены.

— Ты что, Егоров, издеваешься? Пан прищурился. Какая ещё вторая смена? Здесь тебе не завод.

— А здесь, вечная мерзлота, спокойно ответил Максим. Если мы будем работать только в светлое время, не уложимся. А ночью можно греть руки у костров, сменяться каждые два часа, чтобы не замерзали. Я отвечаю за результат.

Пан долго молчал, потом махнул рукой:

— Лады. Делай, что хочешь. Но если народ разбежится, ты ответишь. А теперь иди, строй свою «кухню».

Максим вышел. В груди горело холодное, злое пламя. Ему дали свободу, ту самую, о которой он просил. Но цена этой свободы была жизнь сотни человек. И его собственная.

Первым делом он собрал бригаду у барака. Люди стояли, переминаясь с ноги на ногу, кутаясь в рваные телогрейки. Кто-то кашлял, кто-то злобно косился на нового бригадира. Уголовники впереди, сколоченные своей стаей. Политические чуть поодаль, бледные, затравленные. Новички, те, кто прибыл вместе с Максимом, жались к стенке.

— Слушайте сюда, сказал Максим, не повышая голоса, но так, чтобы слышали все. Я старший. Меня зовут Егоров. Те, кто будет работать, будут есть. Те, кто будет саботировать, умрут от голода или от холода, потому что конвой не станет возиться.

— А ты кто такой, чтобы указывать? крикнул кто-то из уголовников.

Максим посмотрел в ту сторону. «Кулак» стоял с краю, скрестив руки на груди, и молчал. Видимо, решил посмотреть, на что способен новый начальник.

— Я тот, кто сделает так, чтобы вы не дохли как мухи, ответил Максим. Завтра приступаем. Сегодня разбивка на звенья. Те, кто умеет обращаться с пилой, топором, ломом, ко мне. Остальные к Доктору.