— Нормально. Работайте.

И работа закипела. Монтаж двигателя на танк это не как на стенд. Нужно было выверить соосность с коробкой передач, соединить карданные валы, подвести топливные магистрали, охлаждение, смазку. Кузьмин лез под днище, Соколов — в моторный отсек. Максим стоял рядом, подавал инструмент, подсказывал.

К вечеру двигатель был установлен. Максим завёл его и танк ожил. Дизель заурчал ровно, без перебоев. Вибрация, конечно, была, но корпус её гасил.

— Ну, Егоров, — сказал Кошкин, — с первой победой.

— С первой, — ответил Максим. — Но их будет много.

Он выключил двигатель, вылез из люка. Танк стоял на стапеле, готовый к дальнейшей сборке. Оставалось установить башню, пушку, систему наведения, радиостанцию. И испытания на полигоне.

— Докладывай, — сказал он Кошкину. — Что ещё нужно?

— Катки, — ответил тот. — И подвеска. Кузьмин обещал завтра и все остальное тоже прибудет завтра.

— Ждём.

Вечером Максим вернулся домой поздно. Наталья уже спала. Он поел оставшегося супа, лёг рядом, долго не мог уснуть. Думал о двигателе, о вибрации, о войне. Война приближалась, и каждый день промедления стоил тысяч жизней. Но они успевали. Он чувствовал это.

Где-то далеко, за тысячи километров, в танках с немецкими крестами уже заводились двигатели. Они были другими — бензиновыми, менее мощными, но их было много. И у каждого был голос. У наших пока не было. Но скоро будут. Максим поклялся себе: каждый танк, вышедший из его цеха, заговорит. Не только пушкой — экипажем. И тогда враг пожалеет, что сунулся на восток.

Максим проснулся посреди ночи весь в поту. Ему приснился сон, во сне он вспомнил. Тот вечер в Красноярске, когда они сидели на кухне, и он сказал: «Двадцать пятого ноября. Суббота. Распишемся». А потом случился арест, и свадьба не состоялась. Наталья ждала, верила, но кольца так и не получила.

Максим вышел на крыльцо, закурил, но не потому, что хотелось, а потому, что нужно было унять дрожь в руках. Сейчас август месяц. Не ноябрь, конечно, но какая разница? Война на пороге. Если они не успеют сейчас, то когда?

Наутро он, не заезжая на завод, отправился к Козыреву. Тот жил в гостинице для командированных, в небольшой комнате с телефоном и картой на стене. Он открыл сразу, будто ждал.

— Егоров? Ты чего с утра пораньше? Опять проблемы?

— Нет, — ответил Максим. — Дело личное. Надо расписаться с женой. Сегодня.

— Сегодня? — Козырев усмехнулся. — Ты ж в загс не записан, и время нужно, и свидетели…

— А ты договорись. У тебя же есть номер телефона, которого боятся.

Козырев посмотрел на него долгим взглядом, потом вздохнул, взял трубку.

— Ладно. Попробую.

Через час всё было улажено. Загс на Советской улице принимал их в два часа дня. Свидетелей нашли на месте: Федотыч согласился, не раздумывая, а вторым стал сам Козырев, к немалому удивлению Максима.

— Ты что, майор, не боишься? — спросил он. — С бывшим зэком в свидетелях ходить?

— А кто узнает? — усмехнулся тот. — Да и не привыкать.

Максим помчался домой. Наталья хлопотала на кухне, резала хлеб к завтраку.

— Одевайся, — сказал он. — И детей собирай. Идём в загс.

Она замерла с ножом в руке.

— Ты что, Максим?

— В загс. Расписываться. Сегодня. Я обещал.

— Но… у меня нет платья, нет цветов, ничего…

— Платье купим по дороге. Цветы нарвём в палисаднике. Главное мы вместе. И больше никогда не расстанемся.

Она заплакала, вытерла слёзы фартуком.

— Глупый ты, — прошептала. — Самый лучший.

Через час они стояли у загса, Максим в чистой рубашке, которую Наталья выстирала ещё вчера, Наталья в простом ситцевом платье, купленном в магазине по пути. Ванятка надел свой лучший пионерский галстук, Лариса бант, который мать завязала наспех. Федотыч пришёл при параде в пиджаке, который надевал только в дни великих праздников. Козырев в военной форме, при орденах.

— Красиво, — сказал он, оглядывая компанию. — Прямо как на картинке.

В загсе их встретила немолодая женщина с добрым лицом. Увидев Козырева в форме, слегка оробела, но быстро взяла себя в руки.

— Проходите, товарищи. Всё готово.

Регистрация заняла десять минут. Паспорта, подписи, штамп. Когда объявили: «Объявляю вас мужем и женой», Наталья снова заплакала. Максим обнял её, прижал к себе. Ванятка захлопал в ладоши. Лариса смотрела на всех широко раскрытыми глазами и, кажется, ничего не понимала.

— Поздравляю, — сказал Козырев, пожимая руку. — Живите долго и счастливо.

Потом было чаепитие. Пирогов, конечно, не было, не успели испечь. Но Наталья прихватила из дома ватрушки, которые затеяла ещё утром. Федотыч принёс бутылку самогона, откуда только взял. Козырев от него отказался, сказал, что на службе. Максим выпил рюмку, закусил ватрушкой.

— Спасибо вам, — сказал он Федотычу. — Что пришли.

— Да что ты, Сергеич. Ты для нас столько сделал, что мы в долгу.

Вечером, когда дети улеглись, Максим и Наталья сидели на крыльце, смотрели на звёзды.

— Сбылось, — сказала она. — Твоё обещание.

— Сбылось, — ответил он. — С опозданием, но сбылось.

— А война? — снова спросила она. — Она уже близко?

— Очень близко, — честно сказал Максим. — Через несколько дней, может быть, начнётся. Но мы готовы. И я буду с вами, сколько смогу.

Она прижалась к нему.

— Главное, чтобы ты вернулся.

— Вернусь, — пообещал он. — Обязательно.

Западная граница была далеко, но Максим уже слышал её дыхание. Свадьба получилась скромной, почти незаметной. Но она была. И это было главное.

Утро 23 августа выдалось хмурым, с низкими тучами, которые обещали дождь, но так и не собрались пролиться. Максим пришёл на завод затемно, ещё до рассвета, когда цеха стояли в полумраке, пахли маслом и железом, а редкие ночные рабочие уже заканчивали свои смены. На этот раз сердце билось чаще обычного. Сегодня день, которого он ждал месяцами. Сегодня привезут пушку.

Он уже знал от Козырева: ящик с 85-миллиметровым орудием отгрузили из Москвы, с завода № 92, где главным конструктором работал Василий Гаврилович Грабин. Тот самый Грабин, который создал легендарные противотанковые пушки. Сейчас он прислал опытный образец ещё не серийный, но, по заверениям сопроводительных документов, вполне пригодный для установки на танк. Максим помнил из истории, что серийные «восемьдесятпятки» появятся только в 1943-м. Но здесь, в его реальности, Грабин после многократных обращений к нему, ускорился и создал необходимую пушку на столько лет вперед.

Козырев встретил Максима у проходной. Он тоже не спал, глаза красные, но голос бодрый.

— Егоров, — сказал он, — пушка в пути. Поезд прибывает в девять утра на станцию. Я выделил грузовик с краном. Поехали встречать. Негоже такому грузу без начальственного ока.

— Еду, — ответил Максим, даже не заходя в цех.

Дорога до станции заняла полчаса. Ехали по утреннему городу, мимо просыпающихся улиц, редких прохожих и первых трамваев. На перроне уже суетились грузчики, носильщики, редкие пассажиры. Поезд подали вовремя. Из теплушки выгрузили длинный деревянный ящик, обшитый железными полосами, с надписью «Осторожно, стекло». Максим подошёл, прочитал наклейку: «85-мм танковая пушка Д-5Т (опытная)». Сердце забилось быстрее.

— Открываем, — сказал он рабочим.

Ящик вскрыли с особой осторожностью. Внутри, укрытая промасленной бумагой и древесной стружкой, лежала пушка: длинная, массивная, с дульным тормозом и сложным затвором. Максим провёл рукой по стволу, проверяя швы, заглянул в казённую часть, покрутил маховики наведения.

— Хороша, — выдохнул он. — Грузим. Только аккуратно, не повредите, хотя чего там вредить то, ее и создали для уничтожения.

Пушку осторожно перенесли в грузовик, привязали тросами, обложили мешками с опилками, чтобы не болталась. Колонна двинулась обратно на завод. Максим сидел в кабине, рядом с водителем, и не мог отвести взгляд от ящика в кузове.