— Да. Он инженер. Он поможет строить насыпь. Вы получите план досрочно.

— А если он откажется?

— Он не откажется. Я за него отвечаю.

Пан долго думал. Потом кивнул.

— Ладно. Пусть работает у тебя. Но если что ты ответишь.

Максим вышел. Ему казалось, что он только что выиграл самую важную битву в своей жизни. Но впереди были новые.

Кошкина привели в барак через два дня. Он был бледен, худ, с лихорадочным блеском в глазах. Увидев Максима, заплакал.

— Егоров… прошептал он. Я думал, вы мертвы.

— Жив, ответил Максим. И ты будешь жить. Мы сделаем эту дорогу. А потом… потом увидим.

— Увидим что?

— Войну. И победу.

Кошкин не спросил, откуда Максим знает. Он просто поверил, потому что у него не осталось ничего, кроме веры.

Весна пришла на БАМ поздно, только в мае снег начал таять, обнажая мёрзлую, каменистую землю. Насыпь была почти готова. Бригада Максима перевыполняла план каждый месяц. «Пан» уже не скрывал гордости, он писал рапорты в Москву, упоминая Егорова и его «рационализаторский метод».

Кошкин быстро втянулся в работу. Он был слаб физически, но голова работала по-прежнему ясно. Вместе с Максимом они придумали новые приспособления: клинья для раскалывания крупных камней, рычаги для подъёма брёвен, простейший подъёмник из брёвен и верёвок.

— Если бы у нас был металл, мечтал Кошкин, мы бы построили кран.

— Будет и кран, отвечал Максим. После войны.

— Вы правда верите, что она будет?

— Знаю. Мы должны успеть.

Осень этого года выдалась дождливой. Максим простудился, отлежался пару дней, но затем снова вернулся к работе. Доктор ругался, но помочь ничем не мог, лекарств не было.

Кошкин вёл себя тихо, замкнуто. Он почти не вспоминал прошлое, не спрашивал о Наталье, не говорил о Морозове. Только работал.

Однажды, когда они сидели у костра после смены, Кошкин вдруг сказал:

— Егоров, вы знали, что Сталин лично подписал приказ о моём аресте?

— Нет, ответил Максим. Но догадывался.

— Он не верит никому. Даже тем, кто строил ему танки.

— Он верит только результату. А результат это мы. Пока мы нужны, мы живы.

Кошкин покачал головой, но спорить не стал.

Зима стала для Максима временем испытаний. Морозы достигали пятидесяти градусов, люди умирали от холода и истощения, но бригада продолжала работать. Максим организовал переносные укрытия из брёвен и брезента, где можно было отогреться и перекусить. Доктор варил отвары из хвои, чтобы спасать от цинги.

«Пан» оценил его усилия, он дал Максиму дополнительный паёк и разрешил самому распределять продукты среди бригады. Это была огромная власть, и Максим пользовался ею осторожно, чтобы не вызвать зависти и ненависти.

К весне насыпь была готова. Пять километров железной дороги, проложенных вручную, через тайгу и болота, через камни и вечную мерзлоту. Первый поезд прошёл по новой ветке в апреле. «Пан» устроил митинг, благодарил бригаду, обещал пряники и улучшения.

Максим стоял в стороне, смотрел на дымящий паровоз и думал о том, что в запасе у него осталось очень мало времени до войны. А он всё ещё здесь.

Но он не сдавался. Он знал, что выживет. И дождётся своего часа.

1938 год прошел в лагере как один долгий, выматывающий день. Максим уже не считал недели, а только смены. Подъем, работа, баланда, короткий сон и снова подъем. Бригада привыкла к нему, называла «Отцом», не только за глаза, но и в лицо. Даже «Кулак» перестал цепляться, признал его авторитет. Кошкин работал рядом, молчаливый, сосредоточенный, иногда они перебрасывались фразами о прошлой жизни: о заводе, о чертежах, о Т-34–85, который так и не успели запустить, что было их главной мечтой.

Летом 1938 года сдали очередной участок. «Пан» был доволен, но новых поблажек не давал. Время от времени в лагере появлялись проверяющие из Москвы, расспрашивали о методах работы, записывали информацию. Максим понимал, что его имя уже известно наверху, там в Москве, не только как строитель танков, а как заключенный, который строит железную дорогу. Но надеяться на освобождение было глупо, уж очень большой человек хотел, чтобы он сгнил здесь.

Осенью умер наш Доктор. Просто не проснулся однажды утром и все. Сердце бедняги не выдержало. Максим сам копал ему могилу. Бригада стояла молча. «Кулак» сказал: «Царствие небесное». И все разошлись. По людски хоронить было некогда, план никто не отменял, это самое важное.

А через неделю случилось то, что Максим запомнил на всю жизнь.

Был поздний вечер. Бригада вернулась с делянки, усталая, голодная. Максим, как обычно, задержался, проверил инструмент, поговорил с Паном о завтрашнем задании. Возвращался в барак уже в сумерках, когда лагерь затихал и только вышки светились прожекторами.

Он не услышал шагов за спиной. Удар пришёлся в плечо: острая боль пронзила тело, и только потом Максим понял, что его ударили ножом. Второй удар он успел отбить рукой, лезвие полоснуло по предплечью, и тут же нападавший навалился сзади, пытаясь ударить в шею.

— Помогите! заорал Максим, падая в снег.

Нападавший был силен. Он придавил его, нанося удары, но Максим изворачивался, цеплялся за камни, кричал. Из темноты выскочил Кошкин, услышал крики, бежал на звук. Он ударил нападавшего ломом по голове, тот охнул и замер. Кошкин помог Максиму подняться.

— Вы ранены! закричал Кошкин, увидев кровь, которая заливала телогрейку.

— Пустяки, прохрипел Максим, но ноги подкосились и он снова рухнул на землю.

Набежали люди, конвойные. Нападавшего, молодого уголовника, недавно прибывшего в лагерь, скрутили. В кармане у него нашли записку. Ни подписи, ни имени, но Максим понял всё без слов.

— Ежов, прошептал он. Это его рук дело. Последний приказ.Да чтоб он сдох, тварь.

Лазарет: отдельный барак, провонявший йодом, стал его домом на две недели. Доктор умер, лечить было некому, но нашелся фельдшер из новичков, бывший военный медик. Он зашил раны как смог, обработал их, перевязал.

— Повезло вам, товарищ бригадир, сказал он. Нож прошёл в сантиметре от лёгкого. Ещё немного и всё.

— Значит, не судьба, ответил Максим и отвернулся.

Кошкин навещал его каждый день. Приносил баланду, кипяток, подбадривал.

— Выздоравливайте, Егоров. Без вас бригада не тянет.

— А ты на что? Ты же инженер. Мог бы и сам.

— Без вас не могу, тихо сказал Кошкин. Я уже привык, что вы рядом и все решаете.

Максим усмехнулся. В лагере они стали ближе, чем на заводе. Там их разделяли должности, чертежи, планы. Здесь осталась только человеческая привязанность.

Лежать он не привык. Через десять дней, едва зажили швы, он уже был на ногах. Пан, увидев его в строю, только покачал головой:

— Железный ты, Егоров. Не человек, а живучий робот.

— Работать надо, ответил Максим. План не ждёт.

Зима выдалась лютой, но насыпь росла. Кошкин придумал новый способ укладки шпал, и норма снова перевыполнялась. «Пан» прислал благодарность, но Максим уже не ждал наград. Он просто делал своё дело, потому что иначе было нельзя.

1939 год наступил незаметно. Та же тайга, тот же снег, те же вышки с пулемётами. Максим уже отвык от мысли, что когда-нибудь выберется отсюда.

Январское утро выдалось морозным, под пятьдесят. Люди вышли на работу затемно, перекликаясь в темноте. Максим проверял инструмент, когда к нему подбежал запыхавшийся конвойный.

— Е-317, к Пану. Срочно. Живо.

Максим не удивился. Вызывали часто, то за отчётом, то за новой рационализацией. Он пошёл, на ходу застегивая телогрейку.

В конторе было жарко натоплено. Пан сидел за столом, бледный, напряжённый. Рядом с ним незнакомый человек в штатском, но с выправкой военного. В руках у него была папка с грифом «Совершенно секретно».

— Егоров, сказал Пан, не поднимая глаз. Садитесь.

Максим сел. Сердце билось ровно, но внутри всё сжалось. Такие вызовы обычно заканчивались плохо.