— Неплохо, — сказал Максим, когда вечером подвели итоги. — Но есть над чем работать.

— А что не так? — спросил Соколов, уставший, с красными глазами.

— Кучность. На тысяче метров разброс больше метра. Это много. Надо дорабатывать прицел и стабилизацию. А ещё снаряды. Детонаторы капризничают.

— Сделаем, — ответил он. — Дайте только время.

— Время есть. Но не много.

Вечером, когда стемнело и зажгли костёр, Максим сидел на бревне. Козырев, Соболев, Кузьмин и Соколов были рядом. Кошкин тоже пришёл, принёс термос с чаем.

— Егоров, — спросил Козырев, — ты доволен сегодняшним днём?

— Наполовину, — ответил Максим. — Танк едет, стреляет. Это главное. Но до серии ещё далеко.

Козырев вздохнул, закурил папиросу, пустил дым в звёздное небо.

— Тяжело тебе, Егоров. Всё время гонишь, не отдыхаешь.

— Отдохну после войны, — усмехнулся Максим. — Если доживу.

— Доживёшь. Ты живучий.

На следующее утро, 28 августа, Максим приказал продолжить испытания. Теперь движение по трассе со стрельбой. Танк на ходу должен был поражать мишени. Это было сложнее, чем стрельба с места, в разы сложнее. Максим знал, что в будущем советские танкисты стреляли с ходу плохо, и это было одной из причин больших потерь.

— Пётр, скорость двадцать километров в час. Соколов, цель — макет танка на пятьсот метров. Огонь по готовности.

— Понял, — ответил Соколов.

Танк двинулся. Пыль поднималась столбом, двигатель ревел на средних оборотах. Тряска была сильной, прицельная марка прыгала в поле зрения. Соколов крутил маховики, пытаясь удержать перекрестие на цели.

— Огонь! — крикнул он, когда цель совпала с маркой.

Выстрел. Снаряд прошёл чуть выше мишени, взорвался в лесу, подняв фонтан земли и сучьев.

— Промах, — сказал Максим. — Повторяем. Не дергайся, плавнее работай маховиками.

Второй выстрел — снова промах, на этот раз снаряд ушёл влево. Третий — попадание в край, мишень накренилась.

— Соколов, — сказал Максим, — ты спешишь. Дай танку успокоиться после выбоины.

— Понял.

Четвёртый выстрел — прямое попадание в центр. Мишень разлетелась на куски. Максим выдохнул.

— Молодец. Ещё раз. Пётр, скорость двадцать пять.

До обеда отстреляли пятнадцать снарядов. Попаданий было семь — чуть меньше половины.

— Многовато промахов, — сказал Максим. — Будем тренироваться. И надо подумать над стабилизатором.

— А что это? — спросил Соколов.

— Устройство, которое удерживает пушку в горизонтальной плоскости независимо от качки танка. Но это в будущем. Пока учись стрелять без него.

После обеда стрельбы продолжили. К вечеру результаты улучшились, одиннадцать попаданий из пятнадцати. Соколов освоился, привык к прицелу, научился предугадывать качку.

— Привыкаешь, — сказал Максим. — Молодец. Так и дальше держи.

Испытания продолжались. Теперь стреляли по движущимся мишеням — макетам, которые тянули на тросах с помощью лебёдки. Задача была ещё сложнее. Соколов, однако, справился: к концу дня он добился семи попаданий из десяти.

— Неплохо, — сказал Максим. — Но можно лучше.

— Буду стараться, — ответил он, вытирая пот с лица.

— Завтра повторим. И добавим стрельбу ночью.

29 августа полигон был полностью готов. Соболев и Дроздов доложили: трасса, стрельбище, наблюдательные вышки, склады для боеприпасов, полевой телефон, всё функционирует. Можно запускать серийные испытания.

— Поздравляю, — сказал Козырев, когда они стояли у ангара, глядя на заходящее солнце. — Ты это сделал.

— Не я, — ответил Максим. — Мы. Все, кто здесь работал. Каждый солдат, каждый инженер, каждый рабочий на заводе.

Он обвёл рукой ангар, солдат, инженеров, Кошкина, который приехал из города. Все смотрели на него с надеждой и уважением.

Вечером Максим позвонил Наталье из полевого телефона. Аппарат стоял в штабном домике, связь была неустойчивой, трещала.

— Алло, — услышал он её голос, далёкий, но родной.

— Наташа, это я. У нас всё хорошо. Завтра заканчиваем.

— Когда вернёшься? — спросила она, и в голосе её слышалась тревога.

— Послезавтра. Или первого сентября. Как отпустят.

— Будь осторожен. Дети скучают. Лариса всё спрашивает, когда папа придёт.

— Скоро. Поцелуй их за меня.

— Целую. И себя береги.

— Буду.

Он положил трубку и долго сидел у телефона, смотрел на звёзды в окно. Война приближалась. Но он сделал всё, что мог. Он знал, что через два года немцы дойдут до Москвы,

Стрельбы прошли без замечаний. Танк показал себя надёжной машиной: гусеницы не рвались, двигатель не перегревался, пушка стреляла точно. Максим подписал акт о приёмке опытного образца и дал команду на запуск серийного производства.

— Теперь, — сказал он Кошкину, — можно делать сто пятьдесят машин до конца года.

— Сто пятьдесят? — удивился тот. — Мы и на двадцать не рассчитаны.

— Будете рассчитывать. Я договорюсь с Козыревым о станках и материалах.

— Хорошо, — ответил Кошкин. — Сделаем.

Максим собрал всех. Солдаты, инженеры, Козырев, Соболев, Дроздов, все стояли вокруг костра.

— Товарищи, — сказал он громко, чтобы каждый слышал. — Вы сделали невозможное. Построили завод, создали танк, обучили людей. Теперь наша задача делать их тысячами. И не только танки. Самолёты, пушки, снаряды. Всё, что нужно для победы, в случае войны.

— За победу! — крикнул кто-то из солдат.

— За победу! — повторил Максим, поднимая кружку с чаем.

Все поддержали его, зашумели, заулыбались. Кошкин хлопнул Максима по плечу.

— Слушай, Егоров, — сказал он, — а ведь мы справились. Ты справился.

— Не я. Мы, — ответил Максим, глядя на огонь. — Мы все.

Ночью он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Завтра начнётся новая эра.

Утро 30 августа выдалось ясным, солнечным. Максим проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Открыл глаза, а над ним стоял Козырев, уже одетый, при галстуке, с папкой под мышкой.

— Вставай, Егоров. Поехали в город. Дела не ждут.

Максим сел на нарах, потёр лицо. За окном штабного домика действительно светило солнце, птицы пели, день обещал быть жарким. Он встал, умылся из фляги, натянул комбинезон.

— А танк? — спросил он.

— Оставим здесь, — ответил Козырев. — Под охраной. Соболев и его люди присмотрят. Нам нужно на завод, бумаги, отчёты, планы.

— Бумаги, — усмехнулся Максим. — Самое страшное оружие.

— Не страшнее пули, — ответил майор. — Но тоже убивает, если не вовремя.

Они позавтракали на скорую руку: каша, чай, хлеб с маслом и выехали. Козырев за рулём, Максим рядом, на заднем сиденье Кошкин, который тоже решил вернуться в город. Дорога до Красноярска заняла около часа. Ехали молча, каждый думал о своём. Максим смотрел в окно на поля, леса, редкие деревни. Война приближалась, но здесь, в сибирской глуши, казалось, что она никогда не наступит.

В городе было шумно. Трамваи, машины, толпы людей. Красноярск жил своей обычной жизнью, не подозревая, что через два дня в Европе начнётся война. Максим чувствовал себя заговорщиком, который знает тайну, способную всё изменить.

На заводе их уже ждали. У проходной толпились рабочие, инженеры, кто-то курил, кто-то просто глазел по сторонам. Федотыч, увидев Максима, заулыбался.

— Сергеич! — крикнул он. — Живой!

— Живой, — ответил Максим, похлопав его по плечу. — Как дела в цехе?

— Всё пучком, — ответил старик. — Новые станки привезли, рабочие освоили. Кошкин, правда, без тебя нервничал, но мы уж как-то.

— Молодец.

Максим прошёл в свой кабинет. На столе лежала гора бумаг: накладные, отчёты, заявки, письма. Кошкин принёс ещё папку с чертежами.

— Это всё надо подписать, — сказал он, — иначе станки не привезут, материалы не дадут.

— А если не подпишу?

— Тогда завод встанет.

Максим вздохнул, сел за стол и начал перебирать бумаги. Скука была смертельная, но делать нечего. Бюрократия такая же часть войны, как и танки.