Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Я знаю, — ответила она. — Я всегда знала.

А за их спинами дымил Красноярск, дымил завод, и где-то там, за горизонтом, уже собиралась война. Но сейчас только этот миг, только эта встреча, только это начало новой жизни.

Восьмое июня тысяча девятьсот тридцать девятого года выдалось на удивление очень жарким, такое редко бывало. Летней жара после долгой дороги казалась благословением. Максим стоял на перроне, обнимая Наталью и детей, и не мог надышаться этим воздухом: тёплым, пахнущим пылью, рельсами, Николаевкой (деревня возле ЖД вокзала), дымом заводских труб и ещё чем-то родным, забытым.

Козырев, закончив разговор с коллегами, подошёл к ним.

— Товарищ Егоров, — сказал он, — жильё для вас готово. Отдельный деревянный дом, недалеко от завода. Минут пять ходьбы, как вы просили, чтобы можно было в любой момент быстро оказаться на заводе.

— Спасибо, — ответил Максим, не выпуская Наталью из теплых рук. — Мы сейчас поедем?

— Прямо сейчас. Машина нас уже ждёт.

Они погрузились в чёрную машину — Максим, Наталья, Ванятка, маленькая Лариса. Кошкин, который, увидев семью Егорова, решил не мешать и сел во вторую машину на переднее сиденье рядом с водителем. Козырев устроился сзади, во вторую Машину.

Машины тронулась, и Красноярск поплыл за окном. Максим смотрел на город, пытаясь узнать его. За эти годы многое изменилось: появились новые дома, широкие улицы, кое-где даже асфальт. Но главное трубы Красмаша дымили вдалеке, и это значило, что завод не умер. Он жил, дышал, ждал своего часа, чтобы прославиться на всю страну.

— Вот здесь, — сказал водитель, останавливаясь у небольшого деревянного дома на тихой улице города.

Дом был не новым, но добротным: с резными наличниками, высоким крыльцом, с палисадником, где росли кусты сирени, черемухи и березка. Калитка скрипнула, когда Максим открыл её, видно давно не смазывали петли. Наталья, держа детей за руки, пошла следом.

— Нравится? — спросил Козырев, оглядываясь на них.

— Очень, — ответила Наталья, и в голосе её слышались слёзы, слезы радости.

Максим открыл дверь. Внутри было чисто и светло. Побеленные стены, деревянные полы, большая русская печь в углу, прямо как Мечтал. На столе букет полевых цветов. Кто-то позаботился о них. Козырев, наверное, или его люди, так как Козырев всегда находился рядом с Максимом.

— Комнат три, — пояснил майор, проходя внутрь. — Спальня для вас, детская, кухня-столовая. Вода из колодца во дворе. Туалет во дворе, сами понимаете. Печку можно топить, дрова в поленнице, если нужно будет, то пришлю солдат в помощь, в любое время, только скажите.

— Спасибо, — сказал Максим. — Это даже больше, чем мы ожидали, правда.

— Вы теперь не простые люди, — усмехнулся Козырев. — К вам особое отношение. Персональное, так сказать. Располагайтесь, отдыхайте. Сегодня у всех выходной. Завтра утром я приеду на завод. Я теперь тоже всегда буду на заводе, рядом с вами. Поговорим о делах. Но знайте: завод ждёт. Вас ждут. Родина ждет.

Он вышел, оставив их одних.

Наталья стояла посреди комнаты, оглядывалась, не веря своим глазам. Ванятка уже бегал по дому, исследовал каждую щель. Лариса жалась к материнской юбке, испуганно поглядывая на отца, чужого человека, который эти годы был только именем.

— Мам, а где моя комната? — спросил Ванятка, высунув голову из соседней двери.

— Вон там, — показала Наталья. — Идите, смотрите.

Мальчик исчез. Максим подошёл к Наталье, взял её за руки.

— Ты как? — спросил он.

— Не верится, — ответила она. — Что мы вместе, что у нас есть дом, что ты вернулся к нам, ко мне.

— Я вернулся, — повторил он. — Навсегда.

Она прижалась к нему, и они стояли так долго, молча. Лариса, набравшись храбрости, подошла и тронула папу Максима за штанину.

— Папа, а ты игрушки привёз? Мама сказала, что привезешь.

Максим рассмеялся — впервые за долгое время.

— Игрушки? — переспросил он. — Нет, доченька, игрушек я не привёз. Но обязательно куплю. Самые лучшие. Сегодня же.

— А танк? — спросила она очень серьёзно. — Ты танк привёз?

— Танки на заводе, — ответил он. — Когда вырастешь, покажу.

Девочка кивнула, удовлетворённая ответом, и убежала к брату.

Наталья быстро взялась за хозяйство. Разобрала вещи, расставила посуду, растопила печь, чтобы согреть дом (хоть и лето, но дом был несколько сырой) и вскипятить чай. Максим быстро побежал на ближайший базар. Товарищ козырев заботливо оставил конверт с деньгами, за который Максим написал расписку о получении, так скажем аванс. На базаре купил пару игрушек, килограмм картофеля, мясо, овощи и скорее побежал домой к Наталье. Вернувшись домой, сел за стол, смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается тепло. Всё это он потерял ранее и всё это обрёл снова.

— Максим, — спросила Наталья, не оборачиваясь, — ты сегодня на завод пойдёшь?

— Пойду, — ответил он. — Не могу ждать. Хочется увидеть своими глазами, что осталось, несмотря на объявленный выходной.

— Ты только не уходи надолго, — попросила она. — Дети соскучились. Я соскучилась.

— Я вернусь к вечеру, — пообещал он.

Он поел горячих щей, которые Наталья сварила из принесённых им продуктов, выпил кружку крепкого чая, поцеловал детей и вышел.

До завода было действительно пять минут ходьбы. Максим шёл быстрым шагом, почти бежал, так уж ему не терпелось скорее туда. Ворота проходной были те же, но охрана сменилась. Молодой парень в форме, увидев пропуск, козырнул с улыбкой на лице.

— Проходите, товарищ Егоров. Вас ждут.

Федотыч стоял у входа в цех, опираясь на метлу, но не подметал, ждал. Увидев Максима, он выронил метлу и бросился навстречу.

— Сергеич! — закричал он. — Дождался тебя!

Они крепко обнялись. Старик плакал, пускал сопли, бил Максима кулаками в грудь, бормотал что-то неразборчивое.

— Тише, тише, — сказал Максим. — Всё хорошо. Я здесь. Вернулся. Навсегда!

— А я уж думал, не свидимся, — Федотыч вытер слёзы и сопли рукавом. — Всё ждал, ждал тебя. Мне сказали, что ты скоро приедешь, что тебя реабилитировали, что завод опять твой и ты снова тут главный.

— Завод советский, трудового народа — ответил Максим. — Он наш. Вместе будем поднимать.

Они вошли в цех. Максим остановился на пороге и замер.

Всё было не так, как он помнил. Когда он был здесь в последний раз. Станки стояли, но многие были разукомплектованы, а именно: сняты двигатели, сорваны кожухи, отсутствовали резцы. Чертежи лежали навалом в углу, пожелтевшие, порванные, залитые маслом. Инструмент отсутствовал, только ржавые остатки того, что когда-то блестело на верстаках.

— Что здесь произошло? — спросил Максим, оглядываясь.

— А то и произошло, — очень тяжело вздохнул Федотыч. — Как тебя забрали эти паршивцы, так и пошло поехало. Одни станки разобрали, другие вывезли. Чертежи кто-то украл, кто-то порвал. Инструмент растащили. В цехе не пойми что творилось. Просто жесть.

Максим подошёл к токарному станку, который помнил лучше всего, на нём когда-то точил первые детали. Провёл рукой по станине. Металл был холодный, покрытый ржавчиной, но не мёртвый.

— Этот можно оживить? — спросил он с надеждой.

— Можно, — более радостно ответил Федотыч. — Я уже проверил. Проводку подтянул, механизмы смазал. Только резцов нет. И патрон сняли, сволочи.

— Найдём, — твёрдо сказал Максим. — Козырев поможет.

Он прошёл дальше, заглянул в углы, где когда-то стояли фрезерные станки. Пусто, совсем пусто. Только бетонный пол, залитый маслом.

— А фрезерные где? — спросил он.

— Вывезли, — ответил Федотыч. — В другой город. Говорят, на Урал. Для других нужд. Более важные чем наши.

Максим сильно сжал кулаки. Всё, что они создавали, разворовали, разрушили, уничтожили. Но не до конца. Кое-что осталось. И с этим можно работать. Главное есть цех, помещение, полностью пригодное для производства танков, это лучше чем ничего.