— А если использовать свет? — вдруг сказал Кошкин.

— Что?

— Свет. Сигнальные лампы. Мы же в бригадах флажками пользуемся, но флажки в дыму и пыли не видно. А если поставить на башню мощную лампу, закрытую кожухом? Наподобие прожектора, но маломощного. И сделать кодовые сигналы — три коротких, два длинных. Тогда можно передавать команды без радио.

Максим посмотрел на Кошкина с удивлением. Идея была не новая, но в ней что-то было.

— Можно, — сказал он, — но лампа — источник света. Ночью её видно за километры, а днём? В солнечный день даже мощный прожектор не разглядишь.

— А если не лампу, а цветные ракеты? — продолжил Кошкин. — У нас же есть ракетницы. Красный — «вперёд», жёлтый — «стой», зелёный — «обход».

— Ракеты хороши, но их мало. Ограниченный боекомплект. И поднять руку, чтобы выстрелить — это уже секунды, которые в бою дороги.

Максим замолчал. Идея Кошкина была зёрнышком, но нужно было другое — системное решение.

Он вспомнил, как в будущем, ещё до того, как танки стали цифровыми, применялись дуплексные наушники на коротких проводах между машинами колонны. Но для этого нужно было сблизиться вплотную, что в бою невозможно.

— А что если… — начал он и осекся.

— Что? — спросил Кошкин.

— Если сделать простую приставку к существующей рации. Усилитель сигнала на транзисторах.

— На чём? — не понял Кошкин.

«Транзистор, чёрт возьми, — подумал Максим. — Его же ещё не изобрели. Полупроводники в зачаточном состоянии».

— Неважно, — сказал он. — Значит, будем делать на лампах. Маломощные, коротковолновые. И не на каждый танк, хотя бы на каждое отделение, на взвод. Командир взвода управляет тремя танками по рации, а они передают сигналы дальше — светом, ракетами, а лучше — простыми УКВ-переговорными устройствами, смонтированными в броне.

Он подошёл к столу, взял лист и начал чертить.

— Смотри. Вот командирский танк — с полноценной рацией 71-ТК-3. Он получает приказы из штаба и передаёт их дальше. Рядом с ним идут два танка, тоже с рациями, но упрощёнными, только на приём. Они принимают сигнал от командира и дублируют его световыми сигналами для остальных. Но это расточительно.

Он зачеркнул набросок.

— Нет. Лучше так: каждый взвод — один командирский танк с рацией, два линейных — с простыми приёмниками. Линейные танки слушают командира и следуют его приказам. Но они не могут отвечать. Это уже проблема.

— А если командир ошибётся?

— Вот именно, — вздохнул Максим. — Поэтому нужно, чтобы каждый мог доложить обстановку. Хотя бы самый минимум — «вижу врага», «подбит», «нужна помощь».

Кошкин подумал и сказал:

— А если кнопка? Простая электрическая кнопка, замкнутая на передатчик. Нажал — на командирском танке загорается лампочка. А ещё лучше — номер танка. Тогда командир видит, кто именно сигналит.

— Идея! — Максим хлопнул ладонью по столу. — Система сигнализации — простейшая, как в лифте или в больнице. На каждом линейном танке — кнопки: «Вижу врага», «Подбит», «Нужна помощь», «Понял приказ». Они замыкают цепи, и на командирском пульте загораются соответствующие индикаторы. Никакой радиосвязи, только низковольтная проводка и лампочки. Надёжно, дёшево, сердито.

Кошкин поднял бровь.

— А как передавать сложные приказы? Куда поворачивать, куда стрелять?

— Сложные приказы — только по рации. Но для боя взводом этого достаточно. Главное — чтобы командир знал, что все его слышат и выполняют.

Максим набросал схему. Несколько проводов от каждой кнопки в башне к стойке командира. Простой герметичный разъём на броне, чтобы можно было соединять танки при совместном действии. Ничего сложного.

— Но это только для взвода, — сказал Кошкин. — А как передать приказ роте? Батальону?

— Так же, но на уровне роты — рация у командира роты, а командиры взводов уже имеют свои приёмники. И индикаторы на их пультах показывают, что приказ получен. А ответ через рацию командира взвода.

Максим понял, что не изобрёл ничего нового, подобные системы существовали на флоте ещё в Первую мировую. Но в танках их не применяли. Почему? Наверное, потому что считали, что лишняя электроника это лишняя поломка. Но сейчас он был готов рискнуть.

Он развернул чертёж танка и начал прорисовывать места для разъёмов, кнопок, ламповой стойки.

— Вес? — спросил Кошкин.

— Максимум десять килограмм. Зато связь почти как по рации, но без помех.

— А если провод оборвётся в бою?

— Тогда связь пропадёт. Но мы задублируем системой ракет. У каждого экипажа цветные ракеты, значение которых одинаково для всех. На случай, если электроника выйдет из строя.

Кошкин задумался.

— Это возможно. Но где взять компоненты? Лампы, резисторы, провода? У нас на заводе их почти нет.

Максим усмехнулся.

— Зато у Козырева есть. И у Берии. Я напишу список. Пусть присылают из Москвы. А мы пока сделаем опытный образец на одном танке. Испытаем, докажем, что работает.

Договорились. На том и порешили.

На следующий день Максим поехал к Козыреву в контору. Тот сидел за столом, перебирал бумаги.

— Егоров? — удивился он. — Ты ж на заводе сейчас, чертежи?

— Чертежи готовы, — ответил Максим. — Теперь другое. Мне нужно кое-что обсудить.

Он изложил Козыреву проблему радиосвязи и своё предложение. Майор слушал внимательно, не перебивал. Когда Максим закончил, закурил папиросу, пустил дым в потолок.

— Знаешь, Егоров, — сказал он, — я не танкист, но воевал в Гражданскую. Связь это всё. Без неё армия — толпа. Я тебе помогу. Давай список.

— Но сначала, — добавил Максим, — мне нужно связаться с Грабиным. Насчёт пушки. Восемьдесят пять миллиметров это наша главная надежда. И с инженерами, кто делает рации. Их надо подтолкнуть.

— Грабину я сам позвоню, — сказал Козырев. — А рации… Там сложно. Завод в Москве еле дышит. Но я постараюсь.

Максим вышел от Козырева с лёгкой душой. Проблема не была решена, но появилась надежда.

Вернувшись на завод, он собрал Кошкина, Воронцова и Кузьмина. Объявил им своё решение: создать на каждом взводном танке систему сигнализации и обучить экипажи действовать по световым командам.

— У нас есть два года до войны, — сказал он. — За это время мы должны не только наладить производство танков, но и научить людей воевать. А воевать без связи значит умирать.

Вечером Максим вернулся домой поздно. Наталья ждала с ужином. Дети уже спали.

— Ты сегодня какой-то взбудораженный, — заметила она.

— Работа, — ответил он. — Нашёл проблему, которую надо решить.

— И решил?

— Пока нет. Но знаю, куда идти.

Она подошла, обняла.

— У тебя получится, Максим. У тебя всегда получается.

Он поцеловал её и пошёл в спальню. Лёг, закрыл глаза. В голове всё ещё крутились схемы, кнопки, провода. Но главное, он теперь точно знал: даже без современных радиостанций можно сделать связь. Вопрос только в том, насколько быстро удастся внедрить.

А впереди была война, и каждый день промедления стоил тысяч жизней.

Июнь подходил к концу. Завод оживал не только станками и чертежами, он оживал людьми. Каждое утро у проходной собирались всё новые лица: молодые парни в пиджаках с оттопыренными карманами, девушки в платках и кирзовых сапогах, пожилые мужики с мозолистыми руками. Кто-то пришёл по направлению из военкомата, кто-то по вызову Козырева, а кто-то услышал по сарафанному радио, что «тот самый Егоров» набирает бригаду, и приехал сам, на перекладных, с вещами в одном узелке.

Максим стоял у входа в цех, перебирал заявления и чувствовал, как внутри поднимается что-то похожее на надежду. Двадцать три человека за неделю. Сварщики, токари, сборщики, фрезеровщики. Многие с других заводов, другие из деревень, где работы не было вовсе кроме сельского хозяйства. Были и такие, кого уволили по «политическим» статьям, как когда-то его самого. Максим не спрашивал. Он смотрел на руки, на глаза, на то, как человек дружит с инструментом. Остальное это не его забота.