— Существует, старик махнул рукой в сторону полей. Только теперь там не пашут, а выживают. Молодёжь в города поразъезжалась, старики остались. Техники нет, ту, что была, разобрали. Лошади дохнут. Одни долги. И новый председатель — бестолковая сволочь.

— Понятно, сказал Максим.

Он вышел из мастерской, постоял на пороге. Поле за деревней лежало под снегом, то самое, где он когда-то помогал сеять, где впервые увидел, как растёт хлеб. Сейчас поле пустовало, и ветер гнал по нему позёмку.

— Что будешь делать? спросил Кошкин, который незаметно подошёл сзади.

— Не знаю, честно ответил Максим. Здесь ничего не осталось. Ни семьи, ни работы, ни людей, которые меня помнят.

— Ты сам себя не помнишь? спросил Кошкин.

— Помню, ответил Максим. Но этого мало.

Они вернулись к Агафье к обеду. Старуха накормила их щами, которые только что сварила, и спросила:

— Ну что, надумали?

— Поедем в Красноярск, ответил Максим. Надо на завод попасть. Хоть через охрану, хоть через забор, но попасть.

— Дело ваше, Агафья перекрестилась. Только будьте осторожны. Время сейчас такое, не ровен час, опять посадят.

— Не посадят, твёрдо сказал Максим. Я теперь реабилитированный. Документы есть.

— Документы, старуха усмехнулась. Документы они и сами писать умеют.

Перед уходом Максим зашёл в избу Дорофеича. Дверь была заколочена, но он нашёл щель, просунул руку и отодвинул засов. Внутри было темно, холодно, пахло запустением. Всё осталось как при старике: стол, лавки, печка, на которой он когда-то спал. Только вещей стало меньше, видно, соседи разобрали.

Максим постоял посреди комнаты, вспоминая свой первый день в этом времени. Как Дорофеич отпаивал его кипятком. Как называл племянником. Как учил выживать.

— Прощай, дед, сказал он. Спасибо тебе.

Он положил на стол горбушку хлеба, которую дала Агафья, символическую плату за ночлег и память. Вышел, приколотил дверь обратно.

Всё. Солонцы остались позади.

Дорога назад была тяжёлой. Ноги гудели, спина ныла, но Максим почти не чувствовал боли, он думал о Наталье, о детях, о заводе. Кошкин шёл молча, только изредка перекидывался парой слов.

— Егоров, а если нас на завод не пустят? спросил он.

— Пустят, ответил Максим. Не сразу, но пустят.

— А если нет?

— Тогда поедем в Москву. К Берии. Пусть объяснит, зачем я нужен стране.

— К Берии? Кошкин усмехнулся. Ты самоубийца, Егоров.

— Нет, но где-то я это уже слышал, ответил Максим. Я отец. И я должен найти свою семью.

Красноярск встретил огнями. Они вышли на окраину, туда, где кончалась просёлочная дорога и начинался асфальт. Заводские трубы дымили вдали, и Максим, глядя на них, почувствовал, как в груди загорается что-то, не надежда, нет, скорее злость. Злость на Ежова, на судьбу, на весь этот мир, который отнял у него всё.

Но он вернулся. И он не собирался сдаваться.

Утро выдалось серым, промозглым и хмурым. Небо над Красноярском висело низко, будто налитое свинцом, и редкие снежинки падали на асфальт, стелились ровными полосами, затем от нагрузки превращались в грязную кашицу, ту противную, которую все не любят. Максим стоял на углу улицы, откуда открывался вид на заводскую проходную, и не мог заставить себя двинуться дальше. Кошкин ждал сзади, не торопил, все прекрасно понимал.

Красмаш изменился. Вывеска стала другой, новая, с какими-то незнакомыми буквами, хотя название осталось прежним. Забор покрасили в зелёный, поставили новые ворота с контрольно-пропускным пунктом. Охраны стало больше, не двое, как раньше, а целая группа в камуфляже, с собаками и автоматами. Максим подумал, что так охраняют либо что-то очень важное, либо что-то очень секретное. Но он знал: важного здесь больше нет. Секретного тем более. Видимо создают видимость.

— Пошли, сказал он Кошкину и направился к проходной.

Охранник, молодой, с квадратной челюстью и пустыми глазами, даже не взглянул на документы. Он посмотрел на Максима, на его рваную телогрейку, на обмотки вместо сапог, на осунувшееся лицо и усмехнулся.

— Ты куда, отец? спросил он лениво. Проходная только для работников завода. У тебя пропуск есть?

— У меня есть документ о реабилитации, ответил Максим, протягивая бумагу. Я работал здесь главным инженером. Мне нужно пройти.

Охранник взял бумагу, повертел, даже не читая. Вернул.

— Главный инженер, говоришь? он оглянулся на коллег, те заулыбались. А у нас главный инженер дядька солидный, в костюме ходит. А ты, извини, бомж бомжом. Иди отсюда, не позорься, пока я тебе пинка для ускорения не выдал.

— Я требую, чтобы меня пропустили, твёрдо сказал Максим. У меня есть законное право.Вы не имеете право мне отказать, я на вас буду жаловаться, иуда.

— Требуй, охранник пожал плечами. Только у нас свои законы. Не положено и всё. Вали, пока не позвали, а как позовут, то я как уж и быть тебя пропущу.

Максим шагнул вперёд, пытаясь пройти мимо. Охранник перегородил дорогу, упёршись рукой в грудь. Двое других подскочили сзади, схватили за локти.

— Ты чё, старый, буянить? один из них дышал в лицо табачным перегаром. Мы тебя быстро успокоим, пополам щас сломаем, почки отобъем, ребра пересчитаем.

— Пустите, сквозь зубы сказал Максим. Мне нужно на завод.

— А нам нужно, чтобы ты ушёл. По-хорошему. Иначе будет по плохому, а потом не обижайся.

Они вытолкали его за ворота. Максим пошатнулся, удержался на ногах, но телогрейка порвалась на плече. Кошкин подхватил его под локоть.

— Егоров, не надо, сказал он тихо. Убьют ведь.

— Пусть, ответил Максим, глядя на ворота. Пусть попробуют. Потом пожалеют!

Но он не полез больше. Зачем? Он уже понял, что его здесь не ждут и не узнают. Ворота закрылись, и завод стал недосягаемым, как другая планета.

Они отошли к забору, где ветер был не таким сильным. Максим прислонился к бетонной плите, закрыл глаза. В голове гудело. Всё, что он строил, всё, ради чего жил, завод, цеха, станки, чертежи превратилось в призрак.

— Может, обойдём с другой стороны? предложил Кошкин. Там есть старый вход, через склад. Я помню, мы через него иногда ходили.

— Бесполезно, ответил Максим. Охрана везде. И нас там тоже не ждут.

Он открыл глаза и вдруг увидел старика, который медленно шёл вдоль забора, волоча за собой метлу. Старик был согнут, одет в рваную телогрейку и ватные штаны, на голове старая будёновка, из-под которой торчали седые космы. Он шаркал ногами, подметал, но не асфальт, а снег. В этом не было смысла, но, видимо, так было нужно начальству.

Максим всмотрелся в лицо. Что-то знакомое было в этом старике, в его походке, в том, как он держит метлу, неловко, будто это не метла, а оружие.

— Федотыч? позвал он.

Старик вздрогнул, поднял голову. На него смотрели мутные, воспалённые глаза, но в них вдруг вспыхнуло узнавание.

— Сергеич? прошептал он, выронил метлу и побрёл к ним, спотыкаясь, падая. Сергеич, живой?

Максим подхватил его, обнял. Старик плакал, бил его кулаками в грудь, бормотал неразборчивое.

— Тише, тише, сказал Максим, гладя его по спине. Я здесь. Живой.

— А я уж думал, сгинул ты, Федотыч вытер слёзы грязным рукавом. Мне тут люди говорили, что тебя расстреляли. А я не верил. Не мог ты так просто умереть. Не такой ты.

— Не такой, согласился Максим. А ты что здесь делаешь?

Федотыч оглянулся, понизил голос:

— Дворником работаю. Оставили по старой памяти. Сказали, что я пенсионер, можно и на улице подметать. А мне всё равно был бы кусок хлеба.

— А в цех? спросил Максим. Тебя не пускают?

— Какой цех, Сергеич? Федотыч горько усмехнулся. Нет больше наших цехов. Всё переделали. Станки вывезли, людей разогнали. Теперь здесь, говорят, сельхозтехнику ремонтируют. Или нет? Я и сам не знаю. Нас, стариков, близко не подпускают.

— А Кошкин? спросил Максим, хотя знал, что тот стоит рядом. Воронцов? Громов?