— К октябрю, — ответил Максим.

— К октябрю? — переспросил один, полковник. — Это поздно. Нам нужно в сентябре.

— В сентябре не успеем, — твёрдо сказал Максим. — Нет техники, нет людей.

— А мы вам пришлём, — сказал полковник. — Берия приказал.

И действительно, через три дня на полигон прибыло ещё сто человек: солдаты стройбата, техника: бульдозеры, экскаваторы, самосвалы. Работа ускорилась. Максим теперь не успевал переходить от одного участка к другому, всё кипело, гудело, копошилось.

— С такими темпами к концу сентября закончим, — сказал он Козыреву.

— Дай-то бог, — ответил тот.

Вечером Максим вернулся домой уставший, но довольный. Наталья ждала с ужином, дети уже спали.

— Ну что, — спросила она, — когда танк будет?

— Скоро, — ответил он. — Осталось немного.

— А война? — тихо спросила она. — Не начнётся, пока вы не успеете?

Максим посмотрел на неё. Глаза были тревожными.

— Успеем, — сказал он. — Должны успеть.

Лёг спать, долго ворочался. Завтра снова на полигон, снова на завод. Война приближалась, но он знал: они готовы.

Середина августа выдалась очень нервной. Максим метался между полигоном и заводом, почти не спал, питался на ходу. На стройке работа кипела, но на заводе дела шли не так гладко. Корпус первого Т-34–85 стоял на стапеле, готовый к установке двигателя, а самого двигателя всё не было.

— Егоров, — сказал как-то Кошкин, заглянув в кабинет, — ты узнавал у Козырева? Когда пришлют этот двигатель?

— Обещал на этих днях, — ответил Максим, отрываясь от чертежей. — Из Харькова, говорят, уже отгрузили.

— А из Харькова — это надолго. Пока по железной дороге доедет…

— Не каркай, говорю же он уже давно в пути

И всё же Кошкин оказался прав. Двигатель задержался почти на неделю. Пришёл он 20 августа, в пятницу, под вечер. Максим как раз был на заводе, проверял подготовку к установке. Услышав гул подъезжающей машины, выскочил на улицу.

Грузовик с прицепом, накрытым брезентом, остановился у ворот. Из кабины выпрыгнул молодой командир с кожаной планшеткой.

— Егоров? — спросил он. — Принимайте. Двигатель В-2–34, форсированный. Пятьсот пятьдесят лошадей. С завода имени Малышева, из Харькова.

— Живой? — спросил Максим, подходя к прицепу.

— Вроде да. Проверяли перед отправкой, был живой.

Брезент сдёрнули. Двигатель стоял на деревянной подставке, обёрнутый промасленной бумагой. Максим обошёл его, проверил крепления, патрубки, проводку. Всё было на месте.

— Разгружайте, — сказал он рабочим.

Двигатель подняли краном, перенесли в цех, установили на специальный стенд для обкатки. Кузьмин, который отвечал за моторную группу, сразу принялся подключать топливную систему, систему охлаждения, выхлоп. Соколов помогал с электрикой. Максим стоял рядом, следил.

— Давай, — сказал он, — пробуй.

Кузьмин повернул ключ зажигания, нажал кнопку стартера. Двигатель чихнул, чихнул ещё раз и завёлся. Звук был ровным, глухим, без посторонних стуков. Максим выдохнул. Дизель работал.

— Давление масла? — спросил он.

— Норма, — ответил Кузьмин, глядя на приборы.

— Температура?

— Растёт, но в пределах.

— Глуши.

Двигатель заглох. Максим подошёл, провёл рукой по блок-цилиндров. Металл был тёплым, но не горячим.

— Завтра проведём полную обкатку, — сказал он. — Несколько часов на разных режимах. Проверим, как поведёт себя под нагрузкой.

— А вибрация? — спросил Кошкин. — Стенд у нас не очень.

— Ничего, выдержит.

На следующее утро, чуть свет, вся команда была в сборе. Кузьмин завёл двигатель, дал прогреться, потом начал постепенно увеличивать обороты. На средних всё было гладко. Но когда достигли трёх тысяч, началась вибрация, сначала лёгкая, потом всё сильнее.

— Сбавляй! — крикнул Максим.

Кузьмин сбросил газ, но вибрация не уходила. Двигатель трясло так, что стены цеха дрожали. Рабочие, стоявшие рядом, инстинктивно отшатнулись.

— Глуши! — заорал Максим.

Двигатель заглох. Тишина была оглушительной. Все смотрели на Максима. Он обошёл стенд, осмотрел крепления. Подушки двигателя, резиновые амортизаторы, призванные гасить вибрацию, были сплющены, почти раздавлены. Металлические шпильки погнуты.

— Крепления слабые, — сказал он. — Рассчитаны на меньшую мощность.

— Что делать? — спросил Кузьмин, бледный.

— Переделывать. Нужны усиленные подушки. И дополнительные опоры.

— А где взять? На заводе нет.

— Сделаем сами. Из того, что есть. Федотыч, тащите резину, металлические пластины. Будем конструировать на месте.

Весь день ушёл на переделку креплений. Федотыч с помощниками вырезали прокладки из толстой резины, Кузьмин и Соколов переваривали опоры. Максим сам проверял каждый узел.

К вечеру двигатель снова поставили на стенд. Завели. Вибрация уменьшилась, но не исчезла совсем.

— Не дотягиваем, — сказал Кошкин.

— Знаю, — ответил Максим. — Но пока сойдёт. На танке вибрация будет меньше, потому что двигатель крепится к корпусу не жёстко, а через дополнительные кронштейны. Мы это учтём.

— А если и там будет трясти?

— Будем дорабатывать. Но танк строим не для парада, для войны. В бою не до комфорта.

Кузьмин, слышавший это, покачал головой.

— Егоров, ты всё шутишь. А если двигатель развалится на испытаниях?

— Не развалится. Мы его обкатаем, как надо. Сейчас главное, чтобы он вообще работал.

На ночь двигатель оставили на стенде. Максим не уходил, сидел в цехе, пил чай, смотрел на приборы. Кузьмин уснул прямо на верстаке, положив голову на руки. Соколов возился с проводкой. В два часа ночи они сделали последний запуск. Вибрация была, но терпимая.

Максим уже собрался выключить свет, когда заметил, что Соколов не уходит. Парень стоял у стенда, смотрел на двигатель, и в глазах его было что-то такое, отчего Максим остановился.

— Алексей, ты чего? — спросил он. — Иди отдыхай.

— Товарищ Егоров, — Соколов повернулся, голос дрожал, — я сегодня письмо получил. От матери.

— И что?

— Отец… в лагере умер. Сердце. Мать пишет, что похоронили его в общей могиле, даже креста не поставили. И что меня простил. За то, что я от него отрёкся. А я ведь не отрекался, товарищ Егоров. Я просто молчал. Думал, если буду молчать, меня не тронут.

Максим подошёл ближе, положил руку ему на плечо.

— Ты не виноват, Соколов. Ты выживал. И твой отец это понимал. Поэтому и простил.

— Я не мог ничего сделать, — прошептал парень. — А теперь поздно.

— Не поздно. Ты можешь сделать так, чтобы его смерть была не зря. Построить танки, победить врага. Это будет лучшая память.

Соколов вытер глаза рукавом, кивнул.

— Я сделаю, товарищ Егоров. Я всё сделаю.

— Знаю, — ответил Максим. — А теперь — спать. Завтра трудный день.

Парень ушёл. Максим постоял ещё у двигателя, погладил холодный металл. Война забирала лучших. Но те, кто оставался, должны были выстоять.

— Ладно, — сказал Максим. — Завтра продолжим. Спать.

На следующий день приехал Козырев. Узнав о проблеме, он помрачнел.

— Егоров, ты уверен, что справитесь? Может, вызвать специалистов из Москвы?

— Некогда ждать, — ответил Максим. — Справимся сами.

— А резина? Для подушек?

— Достаньте листовую резину, толщиной сантиметр. И побольше.

Козырев кивнул, уехал, а вечером привёз рулон резины: настоящий, армированный, с авиационного завода.

— Спасибо, — сказал Максим. — Теперь дело пойдёт.

На следующий день двигатель прошёл полную обкатку. Вибрацию удалось снизить до приемлемого уровня. Кузьмин и Соколов составили акт, где рекомендовали установить двигатель на танк с усиленными креплениями и дополнительной опорой.

— Подпишу, — сказал Максим. — А теперь — готовьтесь к монтажу. Завтра двигатель должен быть на танке.

— Завтра? — Кузьмин присвистнул. — Это мало.