— Перед вами, начал незнакомец, работник государственной безопасности Козырев. Я уполномочен объявить решение по вашему делу.

— Слушаю, ответил Максим.

Козырев открыл папку, достал несколько листов, подписанных красными чернилами.

— В ходе следственных мероприятий установлено, что дело в отношении вас, Егоров Максим Сергеевич, было сфабриковано. Диверсия на заводе в Красноярске организована бывшим наркомом внутренних дел Ежовым Николаем Ивановичем, ныне арестованным. В его сейфе обнаружены подлинные документы, подтверждающие вашу невиновность. А также доказательства того, что он отдал приказ о вашем убийстве осенью прошлого года. Слава богу, неудавшийся.

Максим замер. В голове шумело, как в тот день, когда взорвался цех.

— Ежов арестован? переспросил он.

— Да, кивнул Козырев. Его следствие продолжается. Вам выносится полная реабилитация. Вы свободны, товарищ Егоров.

Свободен. Это слово ударило наотмашь. Максим не верил. Не мог поверить. Столько лет ада, столько лет работы на износ, годы смерти, покушений и надежды и вот, просто «свободен».

— А завод? спросил он. Я снова инженер? Я возвращаюсь?

Козырев и Пан переглянулись.

— Все подробности вам сообщат в Красноярске, уклончиво ответил майор. Там вас ждут. Приказ подписан лично товарищем Берией.

Берия. Новый хозяин НКВД. Максим не знал, что и думать. Но выбор был невелик.

— Когда я могу ехать?

— Прямо сейчас. Ваши документы готовы. Вещи… вещей у вас нет, усмехнулся Козырев. — Конвой проводит до станции. Вас ждёт отдельный вагон.

— Отдельный? Максим не поверил.

— Вы свободный человек, товарищ Егоров, повторил майор. И не просто свободный. Ваше имя известно в Москве. Не подведите.

Максим встал. Ноги дрожали, но он заставил себя идти ровно. У двери он обернулся.

— А Кошкин? Михаил Ильич Кошкин? Он тоже невиновен. И он спас мне жизнь. Он должен ехать со мной.

Пан и Козырев снова переглянулись.

— Кошкин? переспросил Пан. Тот, что из Харькова?

— Да. Только он из Красноярска, ранее был из Харькова. Он мой конструктор. Без него завод не запустить.

Козырев полистал бумаги, нашёл какую-то справку.

— Вот его справка. Хорошо. Кошкин тоже реабилитирован. Можете взять его с собой.

Максим вышел. На крыльце он вдохнул морозный воздух полной грудью. Не верилось. Но на душе было легко, как много лет не было.

В бараке он собрал свои нехитрые пожитки: рваную телогрейку, кружку, ложку. (примета такая, чтобы не возвращаться). Кошкин стоял рядом, молчал. Глаза его были мокрыми.

— Мы едем домой, Михаил Ильич, сказал Максим.

— Домой, повторил Кошкин. А что там?

— Увидим.

Прощание с бригадой было коротким. Люди смотрели на него кто с завистью, кто с надеждой. «Кулак» подошёл, молча пожал руку.

— Счастливо, Отец, сказал он. Может, и до нас когда очередь дойдёт.

— Дойдёт, ответил Максим. Держитесь.

Он хотел еще что-то сказать, но слова застряли в горле. Он повернулся и пошёл к воротам, за которыми уже дымил паровоз.

Поезд стоял на тупиковой ветке, товарняк, но для них выделили отдельную теплушку. Не пассажирский вагон, конечно, но чище, чем те, в которых везли сюда. На полу свежая солома, в углу печка-буржуйка. Конвойный принёс хлеб, кружку, термос с кипятком.

— Выезжаете прямо сейчас, сказал он и захлопнул дверь.

Максим и Кошкин сели на нары, прижались друг к другу, чтобы согреться (разумеется плечо к плечу). Поезд дернулся, заскрипел колесами, и тайга поплыла за окном.

Сначала ехали молча. Каждый думал о своём. Максим о Наталье, о детях, о том, как они встретятся. Кошкин о жене, о сыне, о том, что они, наверное, уже считают его погибшим.

— Вы слышали новости? вдруг спросил Кошкин. Война началась?

— Нет, ответил Максим. Ещё нет. Но будет.

— Когда?

— Скоро. Очень скоро.

Поезд шёл на запад. За окном мелькали станции, полустанки, редкие огоньки. Теплушка раскачивалась, печка гудела, и где-то там, впереди, был Красноярск. Завод. Наталья. Ванятка. Новый ребёнок, которого он никогда не видел.

— Что мы будем делать? спросил Кошкин.

— Работать, ответил Максим. Строить танки. Готовиться.

— А нас примут? После лагеря?

— Примут. Мы нужны.

Они замолчали. Поезд тащился медленно, но Максим знал, каждый километр приближает его к дому. И он не опоздает. Не имеет права.

За окном начинался рассвет. Сизый, морозный, с первыми проблесками солнца. Максим смотрел на него и чувствовал, как сердце наполняется надеждой.

Он возвращался. Не героем, не мучеником, просто человеком, который выжил, чтобы сделать то, ради чего появился здесь.

А впереди была война. Но это уже совсем другая история.

Поезд почти бесшумно прибыл в Красноярск ранним холодным утром, когда город ещё спал, закутанный в сибирскую позёмку. Максим и Кошкин вышли на широченный перрон и оба замерли. Вокзал сильно изменился. Новые продолговатые вывески, другие лица людей, другие запахи улицы. Но дело было не в этом. Дело было в том, что мир, который они оставили несколько лет назад, исчез. Растворился, вот просто взял и растворился. И никто не ждал их возвращения, никто не встречал их.

Максим не стал ждать попутку или автобус. Он почти бежал по обледенелым улицам, туда, где когда-то стоял барак, где жила Наталья, где рос Ванятка, в свой дом. Кошкин едва поспевал за ним, иногда спотыкаясь, но не отставал. В груди у Максима горел холодный огонь и надежда, что дверь откроется, и она будет там, с детьми, с пирогами, с улыбкой, с любовью.

Он завернул за угол и остановился. Барак стоял на месте, все такой же серый, обшарпанный, с облупившейся краской и покосившимся крыльцом. Но окна были другие, нет старой трещины на стекле и пластыря на нем. И на двери новый замок, блестящий, чужой, не родной.

Максим поднялся на крыльцо, постучал. Никто не открыл. Он постучал сильнее и тогда дверь распахнулась. На пороге стоял незнакомый мужчина в рабочей робе, сонный, недовольный.

— Ты кто? спросил он, щурясь.

— Я… я здесь раньше жил, выдавил беспокойно Максим. Здесь жила семья Ковалевых и Егоровых. Наталья, её сын…

— Не знаю никаких Ковалёвых и Егоровых, отрезал мужчина. Нам эту квартиру дали недавно. А кто до нас был не наше дело.

— А куда они переехали? Может, вы знаете?

— Сказал же не знаю. Идите отсюда, нечего людей с утра будить, а то милицию позову.

Дверь захлопнулась. Максим стоял, глядя на облупившуюся краску, на щербатый порог, который когда-то сам чинил. Внутри всё оборвалось.

— Пойдём к соседям, тихо сказал Кошкин, положив руку ему на плечо.

Тетя Даша жила рядом, в такой же барачной комнате. Максим помнил её, бойкую, говорливую, всегда с пирогами. Она открыла дверь не сразу, долго смотрела в глазок, потом осторожно приоткрыла.

— Чего надо? спросила она, и голос ее был жестким, незнакомым.

— Тетя Даша, это я, Егоров, Максим, сказал он. Я вернулся.

Она побледнела. Попыталась захлопнуть дверь, но Максим успел подставить ногу.

— Я не враг, меня реабилитировали, быстро заговорил он, доставая документ. Вот, смотрите, все бумаги. Меня подставили. Ежова арестовали, дело пересмотрели.

Тетя Даша взяла бумаги, долго водила по ним пальцем, хотя читать, наверное, не умела. Потом вернула и молча посторонилась.

— Заходи, сказала она глухо. Но помни: ты здесь не нужен.

Комната была такой же тесной, как и прежде, но пахло теперь не пирогами, а кислой капустой и дешёвой махоркой. На столе лежали газеты, старые, ещё с портретами Ежова. Тетя Даша опустилась на табурет, сложила руки на коленях.

— Ты бы лучше не приходил, Егоров, сказала она, грубо и жёстко. Мы тут все очень намучились из-за тебя.

— Что случилось? спросил Максим, хотя сердце уже знало ответ.

— А то и случилось, она тяжело вздохнула, тяжело, по-старушечьи. Как тебя забрали, так и понеслось. Ванятку в школе дразнили «сын врага народа». Он дрался, его исключили. Наталью пробовала работать, так ее везде выгоняли как «жена изменника». Она плакала, металась, писала куда-то, в Москву, да кто её слушал? Никто.