Максим сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он хотел спросить про девочку или мальчика, но боялся, что голос дрогнет.

— А ещё, продолжала тетя Даша, у них же дочка родилась, уже после того как тебя забрали. Лариса назвали. Мы её почти не видели, Наталья никого не пускала, боялась, что и ребенка заклеймят дочерью изменника.

— А потом? выдавил Максим.

— А потом она собрала вещи и уехала. Сказала только: «Не могу здесь больше». И всё. Детей забрала, Ванятку и малую. И уехала. Куда никто не знает.

— И никто не знает, куда? переспросил Кошкин.

— Никто, повторила тетя Даша. Говорили, может, в Солонцы подались, к деду вашему, к Дорофеичу. А может, в другой город. Время такое, люди пропадают, и не спрашивай.

Максим встал, сунул документ в карман. В голове шумело. У него есть дочь. Лариса. Она никогда не видела отца.

— Спасибо, тетя Даша, сказал он. Извините, что побеспокоил, за беспокойство.

— Ты извини, что мы тебя врагом считали, ответила она. Но тогда так было. Выживали как могли.

Он уже взялся за дверную ручку, но тетя Даша остановила его.

— Погоди, Егоров. Ты хоть знаешь, что сейчас на заводе творится?

— Нет, ответил Максим. А что там?

— Ничего хорошего. Всех твоих людей разогнали. Производство танков свернули. Теперь там непонятно чем занимаются. Не ходи туда, не надо. Себе дороже.

Максим кивнул и вышел.

На улице он долго стоял, глядя на новое окно своей бывшей квартиры. Кошкин молча ждал рядом.

— Что будем делать? Наконец спросил он наконец.

— Сначала Солонцы, ответил Максим. Если Наталья уехала, она могла податься к Дорофеичу. У неё больше никого не было.

— А если её и там нет?

— Тогда будем искать дальше.

Они двинулись не на вокзал, а на окраину города, туда, где кончался асфальт и начиналась просёлочная дорога на Солонцы. Максим знал этот путь, когда-то он ездил здесь на своей «Ниве», в другой жизни, которая теперь казалась сном. Сейчас у него не было ни машины, ни лошади, ни даже попутки. Только ноги и надежда.

— Дойдём? спросил Кошкин, глядя на темнеющее небо.

— Дойдём, ответил Максим. К утру будем на месте.

Они двинулись вдоль дороги, обходя лужи и колдобины. Ветер сильно дул в лицо, нёс позёмку, но Максим шёл быстро, почти бежал. Кошкин едва поспевал, иногда задыхался, но не жаловался.

В Солонцах они были уж как начало светать. Деревня спала, лишь изредка лаяли собаки. Луна освещала покосившиеся заборы, заколоченные окна, черные провалы сараев. Максим узнал избу Дорофеича, ту самую, с резными наличниками, которую когда-то подправлял. Дверь была заколочена крест-накрест, крыльцо разобрано. Он постоял, глядя на темные окна, и тихо сказал:

— Прости, дед. Не уберег.

Кошкин стоял рядом, не мешая.

— Где будем отдыхать? спросил он, сил нет совсем, обратно дорогу я сейчас не осилю

— У бабки Агафьи, ответил Максим. Она старая, но добрая. Должна пустить.

И они пошли по деревне, стучась в редкие окна, где ещё горел свет.

Бабка Агафья открыла свою старую потертую дверь не сразу. Долго гремела старыми засовами, шеркала по половицам, бормотала что-то неразборчивое, то ли молитву, то ли проклятие в их адрес. Наконец дверь приоткрылась, и в щель выглянуло сморщенное, как печёное яблоко или курага, лицо с живыми, цепкими глазами.

— Кого там нелегкая принесла? спросила она сипло, ворча, но без злобы.

— Здравствуйте, бабка Агафья, сказал Максим. Я Егоров. Может помните меня? Приезжал к Дорофеичу несколько лет назад.

Она прищурилась, вгляделась, потом вдруг распахнула дверь широко как только могла.

— Ба! воскликнула она. Сергеич? Живой? А мы уж думали, сгинул ты где, как многие, кто уже не вернулся.

— Живой, ответил Максим. Пустите отдохнуть и переночевать. И товарищ со мной.

— Проходите, проходите, гости добрые, засуетилась старуха. Место есть. Печка тёплая, картошка в чугунке. Не богато, но чем богаты тем и рады.

Изба у Агафьи была такой же, как у Дорофеича, бревенчатая, с низким потолком, везде лежат травы, запах соответствующий… В углу висели пучки зверобоя, мяты, ещё каких-то растений, названий которых Максим не знал. На печке дремал черный кот Вася, сворачиваясь клубком.

Агафья накрыла на стол: черный хлеб, вареная картошка с солью, кружка кипятка. Максим и Кошкин набросились на еду, сказывалась дорога, холод и пустой желудок. Старуха смотрела на них, качала головой.

— Дорофеича жалко, сказала она. Хороший был дед. Правильный. Не зазнавался. А умер как собака, в сугробе. Нашли только через день. Промерз весь, а в руке бутылка. Не выдержал, видать, одиночества.

— Я виноват, глухо сказал Максим. Не приехал, не проведал.

— А что бы ты сделал? усмехнулась Агафья. Ты ж тогда в лагере сидел. Слышали мы. По деревне слухи ходили,говорили, враг народа, диверсант. А я не верила. Не такой ты человек, Сергеич. Я людей чую.

— Спасибо, ответил Максим. А Наталья? Она не приезжала?

— Нет, Агафья вздохнула. Не было её здесь. Я бы знала. У нас деревня маленькая, все на виду. Спрашивала я про неё, никто не видел. Может, в райцентр подались, а может, вообще из края уехали. Время такое, сами знаете.

Максим опустил голову. Кошкин молчал.

— Отдыхайте, сказала Агафья, показывая на полати. А завтра день большой, может, чего и надумаете. После ночного путешествия Максим и Кошки уснули мертвым сном. Бабка куда-то ушла и до утра не появлялась, наверно к жениху.

Утром Максим проснулся от холода. За окном серело, на востоке розовела полоска зари. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как Агафья возится у печки, видимо уже пришла. Кошкин спал на соседних полатях, свернувшись калачиком, и тихо постанывал во сне, видно, снилось что-то тяжелое.

Максим поднялся, накинул телогрейку и вышел на крыльцо.

Солонцы просыпались. Из труб валил дым, где-то лаяла собака, скрипела телега. Всё было как раньше и в то же время не так. Дома казались ниже, люди старше, а воздух холоднее. Или это он сам изменился, стал старше на три года, проведённых в аду?

Он пошёл по деревне. Ноги сами несли его туда, где когда-то начиналась его новая жизнь, к мастерской.

Здание стояло на том же месте, но выглядело заброшенным. Дверь была приоткрыта, петли заржавели, окна выбиты. Максим толкнул створку, вошёл внутрь.

Пахло говном. Станки, которые он когда-то чинил, стояли на своих местах, но были покрыты ржавчиной. Токарный, на котором он показывал дяде Коле, как правильно точить, замер с разжатыми тисками. Фрезерный, где он вытачивал первые детали, затянут паутиной.

Максим провёл рукой по станине. Металл был холодным, мёртвым.

— Есть кто? спросил он, хотя знал, что никого нет.

Эхо ответило ему тишиной.

Он прошёл в угол, где стоял верстак, на котором когда-то чинил инструмент. Всё было на месте: молотки, напильники, тиски. Но везде лежал толстый слой пыли. Похоже, сюда никто не заходил с того самого дня, как он уехал

— Здорово, Сергеич, раздалось сзади.

Максим обернулся. В дверях стоял старик, тот самый, с которым он встречался вчера по дороге. В руке старик держал клюку, а в глазах недоверие и любопытство.

— Ты чего здесь ищешь? спросил он.

— Просто смотрю, ответил Максим. Раньше я здесь работал. Инструмент чинил, станки налаживал.

— Знаю, старик кивнул. Я тебя помню. Ты ещё председателю тогда понравился. А потом… ну, сам знаешь.

— Знаю, Максим опустил голову. А председатель где? Жив?

— Умер. Год назад. Сердце. Говорят, когда тебя арестовали, он переживал сильно. Ведь это он тебя в люди вывел. А потом его же и заклеймили «укрыватель врага народа». С работы сняли, пенсию урезали. Он и не выдержал.

Максим молчал. Вспомнил того председателя, коренастого, в кожаном пальто, с кубанкой на голове. Хороший был мужик. Справедливый. Он дал ему шанс, когда никто не давал.

— А колхоз? спросил он. «Красный пахарь» он ещё существует?