К обеду пришёл Козырев. С порога спросил:

— Ну как, справляешься?

— Справляюсь, — ответил Максим, не отрываясь от подписей. — Ты бы лучше сказал, когда новые станки прибудут.

— Через неделю, — ответил майор. — Ещё пять единиц. И металл обещали.

— А резина? Для катков?

— С резиной сложно, но я работаю. Берия обещал помочь.

— Берия много чего обещает, — проворчал Максим.

— Но выполняет, — возразил Козырев. — Ты же сам видел.

Максим отложил ручку, потёр глаза.

— Слушай, Козырев, — сказал он. — после завтра первое сентября. Ты знаешь, что это значит?

— Знаю, — ответил майор. — Германия нападёт на Польшу. Ты мне уже говорил.

— И что ты думаешь?

— Думаю, что мы должны ускориться. Танки нужны будут раньше, чем мы планировали.

— Я это и пытаюсь сказать.

Они помолчали. Козырев закурил, пустил дым в открытое окно.

После обеда Максим пошёл в цех. Работа кипела. Новые станки гудели, рабочие сновали между ними, летела стружка, пахло маслом и железом. Федотыч показывал молодым, как правильно затачивать резец. Воронцов проверял чертежи. Кузьмин возился с двигателем.

— Ну что, орлы, — сказал Максим, — готовы к серии?

— Готовы, — ответил Воронцов. — Только дайте команду.

— Команду дам, когда Козырев привезёт материалы. А пока работайте над качеством.

— Есть.

Вечером, когда солнце уже садилось, Максим вернулся домой. Наталья встретила его на крыльце, обняла, поцеловала.

— Ты так надолго, — сказала она. — Дети соскучились.

— А я по ним, — ответил он. — И по тебе.

В доме пахло пирогами. Лариса сидела на полу, играла с куклой. Ванятка читал книжку про танки.

— Папа! — закричали они хором.

Максим обнял их, расцеловал. Лариса прижалась к нему, не отпускала.

— Ты больше не уедешь? — спросила она.

— Ненадолго, доченька. Но потом ещё поеду.

— А когда вернёшься?

— Скоро.

Наталья накрыла на стол. Ужинали,, потом детей уложили спать, а сами сели на кухне пить чай.

Поздно ночью Максим сидел на крыльце, смотрел на звёзды.

Утро 31 августа Максим встретил на заводе. Он пришёл затемно, когда цеха ещё спали, и долго стоял у входа, глядя на дымящие трубы. День обещал быть ясным, безветренным, последний летний день, который навсегда останется в памяти.

Он прошёл в цех. Федотыч уже возился у станка, протирал его ветошью, проверял механизмы. Увидев Максима, заулыбался.

— Сергеич, ты чего так рано? Не спится?

— Не спится, — ответил Максим. — День сегодня особенный.

— Чем же?

— Последний мирный день.

Федотыч не понял, но переспрашивать не стал.

В цех постепенно подтягивались рабочие. Воронцов, Кузьмин, Кошкин, молодые парни из техникумов. Все знали, что танк готов, что испытания прошли успешно, что теперь серия. Но никто не знал, что завтра в Европе начнётся война. Максим не говорил. Не хотел сеять панику.

К девяти утра приехал Козырев. Он был хмурым, сосредоточенным.

— Егоров, — сказал он, — у меня новости. Из Москвы. Берия вызывает.

— Зачем? — спросил Максим.

— Не сказал. Но думаю, хочет лично услышать о танке.

— А я не хочу в Москву. Сейчас не время.

— Не хочешь — не надо. Я сам доложу. Но бумаги подготовь.

Максим кивнул, вернулся в кабинет, сел за стол. Написал краткий отчёт о ходе испытаний, приложил акты, рекомендации. Всё это упаковал в папку, отдал Козыреву.

— Передай Берии, — сказал он. — И скажи, что мы готовы к серии.

— А когда начнёте?

— Как только привезут материалы. Ты обещал.

— Обещал, — ответил Козырев. — Значит, будет.

День пролетел незаметно. Всё было в порядке. Рабочие работали с удвоенной энергией, словно чувствовали, что времени осталось мало.

Вечером, когда цеха опустели, Максим вышел на улицу. Заводские трубы дымили, где-то гудели грузовики, лаяли собаки. Обычный вечер в Красноярске, каких тысячи.

К нему подошёл Кошкин.

— Егоров, — сказал он, — я сегодня говорил с Воронцовым. Мы думаем, что к концу сентября можно собрать первую партию. Пять машин.

— Пять? — переспросил Максим. — Мало.

— А что делать? Станков не хватает.

— Привезут.

— А если не привезут?

— Привезут, — твёрдо сказал Максим. — Я заставлю.

Поздно ночью, когда звёзды уже высыпали на небо, Максим стоял у крыльца своего дома. Наталья спала, дети тоже. Он не хотел их будить. Просто стоял, смотрел на месяц, на облака, на далёкие огни завода.

Завтра начнётся война. Он знал это так же точно, как то, что после ночи наступает день. Он знал, что через два года немцы дойдут до Москвы, что Ленинград будет в блокаде, что Сталинград превратится в ад. Но он знал и другое: они успели. Танк готов, завод работает, люди готовы.

Он зашёл в дом, тихо разделся, лёг рядом с Натальей. Она обняла его во сне, прижалась, и Максим почувствовал, как уходит тревога. Завтра новый день. Завтра война. Но сегодня тишина, покой, семья.

Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

А за окном занималось утро 1 сентября 1939 года.

Светало поздно, сибирское лето уступало место осени. В пять часов утра 1 сентября 1939 года Красноярск ещё спал, окутанный предрассветной дымкой, когда на западе, за тысячи километров отсюда, линкор «Шлезвиг-Гольштейн» открыл огонь по польской военно-морской базе Вестерплатте. Этот залп стал первым выстрелом Второй мировой войны, хотя в Сибири об этом никто еще не знал, мирный сон последнего дня ещё длился.

Максим не спал, за день до этого его разбудил телефонный звонок. Ещё 30 августа из Москвы пришёл зашифрованный приказ: «Усилить бдительность. Возможны провокации». Козырев, прочитавший телеграмму, только покачал головой.

— Они там, в Кремле, знают больше, чем говорят, — заметил он.

Максим усмехнулся: если бы Козырев знал, как много знает он сам, майор, возможно, не спал бы спокойно уже несколько недель.

День начался как обычно. Завод гудел, люди работали. Для всех, кроме одного человека, это был очередной трудовой день пятилетки. Максим делал вид, что ничего не случилось. Он проверил новые станки, принятые накануне, поговорил с Кошкиным о планах на предстоящий месяц, спустился в цех, где возились над двигателями.

Всё было как всегда.

Кроме одного, радио в конторе молчало. Никаких официальных сообщений из Москвы. Как будто нарочно.

— Странно, — заметил секретарь парткома, заглянув в кабинет Максима. — Обычно утром новости передают. А сегодня тишина. Только музыка.

Максим промолчал. Он знал, что в Берлине сейчас тоже играет музыка. Другая. Марши.

Тем временем в Европе творилось невообразимое.

В 4:45 утра немецкий линкор «Шлезвиг-Гольштейн», стоявший в Гданьской бухте с визитом вежливости, поднял орудия и открыл огонь по польской базе Вестерплатте. В ту же минуту 62 дивизии вермахта, включая все шесть бронетанковых дивизий, пересекли границы Польши на участке в полторы тысячи километров.

Первый день войны стал для поляков днём потрясений. Небо над Варшавой заполнили «Хейнкели» и «Юнкерсы». Бомбы падали на аэродромы, мосты, железнодорожные узлы, склады горючего. Город Велюнь, находившийся в двадцати километрах от границы, был почти стёрт с лица земли, за несколько минут налета погибло более тысячи двухсот мирных жителей.

Сразу три группировки немецких войск двинулись вглубь польской территории: с севера из Восточной Пруссии, с запада из Померании и с юга из Силезии и Словакии. В операции были задействованы все шесть немецких танковых дивизий и значительная часть военно-воздушных сил рейха. Это была война на уничтожение, реализация плана «Вайс», разработанного Гитлером ещё в апреле.

Поляки сопротивлялись отчаянно. Экипажи устаревших танкеток TF и 7TP, в одиночку бросавшиеся на «Панцеры», знали, что идут на смерть. К вечеру первого дня вермахт прорвал оборону на всём протяжении фронта, но польская армия не дрогнула. В Варшаве, городе, куда в эти часы на электростанции была объявлена воздушная тревога, и который уже подвергался обстрелу, комендант гарнизона объявил осадное положение. В Бельско-Бяла, одном из ключевых городов на юге, командующий армией «Краков» отдал приказ задержать продвижение 22-го армейского корпуса любой ценой.