Всю ночь его допрашивали. Без жестокости, но с психологическим давлением. Сазонов ходил вокруг, задавал одни и те же вопросы, ждал, когда он ошибётся, когда противоречия вылезут наружу. Максим молчал. Он требовал адвоката, требовал встречи с Петровым, требовал позвонить Сталину. Ему отказывали.

— Товарищ Сталин уже знает о ваших преступлениях, сказал Сазонов под утро. И он не заступится. Вы предали страну. Вы продали чертежи немцам. Вы убили своих же товарищей, чтобы замести следы.

— Это ложь, устало ответил Максим.

— Докажите. А пока подпишите признание. Будет легче.

Максим не подписал. Он сидел в камере, на голом бетонном полу, и ждал. Ждал чуда. Ждал, что Наталья узнает и не поверит. Ждал, что Кошкин одумается и расскажет правду. Ждал, что Сталин вспомнит о нём.

Чудо случилось на третьи сутки.

В камеру вошёл человек в форме высшего офицера НКВД, молча отпер наручники и сказал:

— Выходите. Вас ждут.

Максима провели в кабинет, где уже сидел сам Ежов, с газетой в руках, с холодной улыбкой на лице. Рядом с ним стоял телефон с трубкой на столе.

— Егоров, сказал Ежов, не поднимая глаз. Товарищ Сталин хочет с вами поговорить.

Трубка была тяжелой, черной, как сама смерть. Максим взял её, прижал к уху.

— Слушаю.

Голос Сталина был ровным, без эмоций:

— Товарищ Егоров. Я Вам верю, что вы не виновны.Ежов хочет вашего расстрела. Я против. Но и отпустить вас просто так нельзя — это создаст опасный прецедент.

— Что вы предлагаете, товарищ Сталин? — спросил Максим, сдерживая дрожь.

— Байкало-Амурский ИТЛ (БАМлаг). На 15 лет. Без права переписки. Если выживете — вернётесь. Если нет… значит, такова судьба. Вы согласны? Или расстрел.

Максим закрыл глаза. БАМ. ГУЛАГ. Смерть от холода, голода, непосильного труда. Строить железную дорогу практически в ручную.

Максим начал вспоминать.

Местоположение: Амурская область

Годы существования: 1932–1938

Максимальная численность заключенных: 200 тыс. чел.

Даже на фоне других строек ГУЛАГа Байкало-Амурская магистраль (БАМ) была проектом циклопическим: предполагалось строительство 4000 километров железнодорожных путей от Тайшета (Сибирь) до Советской Гавани (Дальний Восток). Заключенных на строительство БАМ свозили со всего СССР.

«Там как нигде проводился железный закон: „Кто не работает, тот не ест“. Когда строительство не укладывалось в сроки, администрация лагеря немедленно увеличивала рабочий день. Работали по шестнадцать, а то и восемнадцать часов». Но из-за низкой эффективности рабского, по сути, труда в тяжелейших условиях, БАМ так и не была построена до войны, после чего проект отложили до 1980-х — достраивали ее уже не зэки.

Но вместо расстрела — шанс. Мизерный, но шанс.

— Согласен, — сказал он.

— Вы поедете завтра утром. Не пытайтесь бежать. Ваша семья будет под охраной. Если выживете — увидите их. Если нет… я позабочусь, чтобы им ничего не угрожало.

Связь прервалась. Ежов усмехнулся, взял газету, продолжил чтение.

— Обыграли вы меня, товарищ Егоров, процедил он. Но лагерь это не курорт. Через 15 лет вас привезут в цинковом гробу. Уж я прослежу.

Максим не ответил. Он вышел из кабинета, не попрощавшись.

На выходе его ждал конвой — двое солдат с винтовками, грузовик с решётками на окнах. Ему не дали попрощаться с Натальей, не дали увидеть Ванятку, не дали даже сменной одежды. В чём был, в том и повезли, в рабочей телогрейке, в грязных штанах, в разбитых ботинках.

Несколько месяцев Максима продержали в какой-то камере. Затем произошло следующее…

Поезд с трудом тащился на восток третьи сутки, а казалось целую вечность. Максим сидел в углу теплушки, прижавшись спиной к промёрзшим доскам, и смотрел на мелькающие за щелями стволы. Тайга сменилась редколесьем, редколесье бескрайними непроходимыми болотами, болота сменялись снова тайгой. Земля снова уходила из-под ног, как тогда, в первый день 1935-го, когда Максим очнулся в сеновале у Дорофеича. Только теперь не было старика, не было горячей похлёбки, которую невозможно было есть, не было надежды, что завтра всё наладится. Был только холод, грязь и едкий запах страха, который пропитал вагон насквозь, смешавшись с вонью мочи, дерьма, прелой протухшей соломы и давно не мытых тел.

Людей набито под завязку, сто душ, а то и больше. Политические, уголовники, неугодные, по доносу и случайные, такие же, как он, оглушённые несправедливым приговором. Сидели молча, плотно прижавшись друг к другу, чтобы сберечь хоть каплю тепла. Говорить было не о чем и не с кем. Каждый ушёл в себя, в свою беду, в своё неверие. Кто-то молился, шевеля губами. Кто-то тихонько плакал в уголке, пряча лицо в воротник. Кто-то просто смотрел в одну точку, и взгляд его был пуст, как зимнее небо. Только уголовники перекидывались в самодельные карты.

Охрана — двое в замызганных тулупах с винтовками, сменялась на станциях, но равнодушие не исчезало. Конвоиры смотрели на заключённых как на скот, которого везут на убой. Иногда, для острастки, кто-то из них кричал: «Молчать, сволочи!» — и тогда вагон затихал, замирал, и слышалось только пыхтение паровоза да перестук колёс.

Кормили раз в сутки — баландой, которую разливали из ржавых вёдер прямо в грязные кружки. В мутной жиже плавали ошмётки чего-то несъедобного, то ли гнилой картошки, то ли брюквы, то ли еще чего-то пропавшего, что жалко выкидывать. Хлеб выдавали по крошечному кусочку, чёрный, липкий, наполовину с мякиной. Максим заставлял себя глотать, не жуя, запивая кипятком из бака. В прошлой жизни он знал: голодный человек теряет силу, а слабый в лагере — труп. Он не собирался становиться трупом. Не сейчас. Не после всего, что он сделал и предстояло еще сделать.

На четвёртый день, когда уже начало казаться, что поезд никогда не остановится, состав дёрнулся и замер посреди леса. Ни станции, ни платформы, ни даже полустанка, а просто тупик, заваленный снегом, от которого веяло бесконечностью и смертью. Конвой заорал: «Выходи! Построение! Быстро!» Люди посыпались из вагонов, падали в сугробы, поднимались, цеплялись друг за друга, как слепые котята. Мороз стоял под сорок, ветер дул с севера, пробивал телогрейки насквозь, и казалось, что сам воздух превращается в ледяные иглы.

— Строиться по пять! — скомандовал старший конвоя, лейтенант с обмороженным носом и маленькими злыми глазами. — Шагом марш!

Колонна двинулась в лес. Максим шёл третьим в шеренге, стараясь не отставать. Под ногами хрустел наст, в лицо летел колючий снег, дыхание вырывалось клубами пара и тут же замерзало на воротнике. Через час пути, когда ноги начали неметь, а спина ныть от напряжения, показались очертания лагеря. Колючая проволока в три ряда, натянутая на высоких столбах. Вышки с пулемётами, где торчали фигуры часовых в тулупах и будёновках. Бараки, сколоченные из горбыля, тёмные, низкие, с маленькими окошками, похожие на гробы. Между ними кучи мусора, грязный снег, редкие оборванные люди.

БАМлаг. Байкало-Амурский исправительно-трудовой лагерь. Место, откуда не возвращались. Или возвращались, но уже не людьми.

Распределение было быстрым, как удар прикладом по голове. Документы, справки, номер на грудь вместо имени, вместо судьбы, вместо жизни. Максим стал «Е-317». Этот номер будут выкрикивать на поверках, этот номер выдавят на жетоне, этот номер единственное, что останется от него, если он умрёт здесь. Барак двенадцатый, нары второго яруса, место у самой печки — «привилегия» для новичков, чтобы не подохли в первую же ночь и завтра вышли на работу, чтобы подохнуть там.

Печка была чугунная, ржавая, с вываливающимися кирпичами, но давала тепло, то, за что в лагере убивали. Убивали за место поближе, за лишнюю щепку, за право протянуть замёрзшие руки к огню. Запах кипятка и прелых портянок смешивался с кислой вонью немытого тела, таким еще душком, дешёвой вонючей махорки и карболки (антисептик), которой Доктор обрабатывал гнойные раны заключенным.