Я подошел ближе и посмотрел на панель. Зеленые цифры светились спокойно, почти издевательски.

«–18».

Я стоял и смотрел на них, пока не понял, что не моргаю. Нажал кнопку, как будто цифры могли внезапно передумать. Не передумали.

«–18».

Я мог бы уйти. Должен был уйти. Но вместо этого я положил ладонь на крышку, как тогда, и мне показалось, что через пластик идет холод, сочится наружу. Как будто морозилка делится им со мной.

В какой-то момент мне почудилось, что гудение меняется. Становится тише, потом громче, как дыхание. Я наклонился ближе, будто хотел услышать слова, и тут за дверью, в темноте, что-то скрипнуло.

Я отшатнулся. Сердце ударило так, что я почти согнулся. Прислушался. Тишина.

Я сам себя ненавидел за это. За то, что дергаюсь от каждого щелчка и за то, что слушаю гудение и жду какого-то волшебства.

Я выключил свет и вышел, запер сарай.

И только сделав пару шагов, понял, что не один.

У калитки, босая, в длинной ночной рубашке, стояла Уля.

Она не смотрела на меня. Она смотрела на сарай.

– Уля… – сказал я шепотом. – Ты чего здесь?

Она медленно повернула голову. Глаза были закрыты.

– Маме холодно, – сказала она тихо. Не как вопрос. Как сообщение.

У меня внутри что-то оборвалось.

– Уль, – я подошел ближе и взял ее за плечи. Они были теплые. – Пойдем в дом. Ты спишь.

Она не сопротивлялась. Но, когда я разворачивал ее обратно, она снова посмотрела в сторону сарая и прошептала, почти беззвучно:

– Там холодно. Ей плохо.

Я прижал ее к себе крепче, чем нужно.

– Пойдем, – повторил я. – Это сон просто.

Уля позволила увести себя в дом. Шла послушно, как ребенок, которого ведут в туалет ночью. В коридоре я уложил ее обратно в кровать, укрыл, поправил одеяло.

Через минуту она уже дышала ровно.

Я стоял над ней еще какое-то время и смотрел, как поднимается и опускается грудь. Потом тихо вышел и закрыл дверь.

Я лег на диван в зале, не раздеваясь. Где-то в стенах что-то мерно потрескивало, личинка-древотес, может быть. Я закрыл глаза и все видел те же зелененькие цифры «18».

За миг как провалиться в сон, я подумал, что самое страшное – не то, что морозилка когда-нибудь перестанет держать холод. И не то, что все это вскроется, обнаружится, а ведь сто процентов об этом узнают люди. Не один человек, и не два, а много людей услышит об этой истории.

Нет, самое страшное, что я уже привык проверять чертову морозилку, и это уже стало рутиной.

ГЛАВА 11. Маленькие просьбы

Дядя Вася пришел утром.

Я как раз ставил чайник и думал, что день начался слишком тихо. Такое бывает перед грозой – воздух как будто застывает, и даже птицы не орут. Я еще успел подумать, что если сегодня никто не придет и не позвонит, значит, мы проскочили. Значит, дальше можно просто жить.

Калитка хлопнула почти сразу после этой мысли.

Я выглянул в окно и увидел его спину, обтянутую комбинезоном, майку, с темным пятном пота между лопатками. Дядя Вася стоял, оглядывался по сторонам, будто бы впервые в жизни шел по этой дорожке к нам, а не в стотысячный раз.

– Я его пошлю, – сказала Рита из комнаты. – Надоел уже.

– Погоди ты, – буркнул я.

Она скорчила гримаску, но спорить не стала.

Дядя Вася стоял на крыльце, щурился от солнца и улыбался так, будто мы вчера просто чай пили и разошлись довольные.

– Доброе утро, – сказал он. – Не разбудил?

– Нет, – ответил я.

Он шагнул внутрь без приглашения, как к себе домой. Снял тапки аккуратно, поставил ровно – левая к правой.

– Жарковато стало, – заметил он. – Лето, значит, пришло.

Из комнаты выглянула Уля. Волосы спутанные, в пижаме с выцветшими зайцами. Она посмотрела на дядю Васю и тут же на меня, как будто сверялась.

– Здрасьте, – сказала она.

– Здорово, малая, – ответил он и подмигнул. – Как дела?

– Нормально, – сказала Уля. Подумала и добавила: – А маме вот холодно. Она мне сказала вчера.

Я дернулся.

Дядя Вася повернулся к ней, чуть прищурился.

– Вот как? – сказал он. – Вчера сказала, говоришь…

– Она всегда мерзнет! – сказала Уля и зевнула.

Рита вышла на кухню и встала рядом со мной. Я почувствовал, как она напряглась.

– Чай будете? – спросила она.

– Буду, наливай, – сказал дядя Вася. – А вообще-то я по делу.

Он сел за стол, сложил руки на коленях. Сидел ровно, будто на приеме.

– Слушай, Максим, – начал он без лишних предисловий. – У меня к тебе просьба. Небольшая.

Я молчал.

– У матери моей задачка, – продолжил он. – Дом старый, стенка поплыла. Я вчера полез, а там фундамент подзалить надо бы.

– И? – спросил я.

– И нужен инструмент, – сказал дядя Вася. – Перфоратор, бур нормальный.

У меня внутри что-то неприятно сжалось.

– Бур, – повторил я. – Я его это… сломал вчера.

– Как так? – удивился дядя Вася. – Серьезно? Ты не переживай, мне ж на пару дней. По-соседски.

– Угу. Ну, а перфоратор искать надо.

Чайник звякнул на плите. Следом Рита немного резко поставила кружку с прилипшим желтым ярлычком перед дядей Васей

– А раньше вы как справлялись? – сказала Рита. – Сейчас каждый день к нам ходите и что-то спрашиваете. Вызовите службу, мастера… нам не до ваших фундаментов сейчас, понимаете?

Он посмотрел на Риту внимательно и без злости.

– Мастера денег стоят, – сказал он. – А я пока своими силами. Тем более у нас тут… – он обвел кухню взглядом, – сейчас у всех непросто.

Я понял, что он не про инструмент.

– Я помогу, – сказал я. – Гляну, что есть. Поищу позже.

– Вот и ладно, – кивнул он. – Я ж говорю – по–людски.

Он сделал глоток чая, причмокнул.

– А вообще, – добавил он, – ты молодец. Не растерялся. Не каждый в твоем возрасте так крутится.

– В смысле? – спросил я.

– В обычном, – сказал он. – Когда все наваливается. Тут главное – чтоб соседи понимали, что происходит. Тогда и вопросов меньше, да и вообще…

Уля вдруг подошла к столу и положила на него листок. На нем был дом, солнце и синий прямоугольник рядом.

– Это сарай, – сказала она. – Там мороженое лежит. Максим сказал, что передаст рисунок маме!

– Передам-передам, – забрал я у нее лист бумаги.

– Сарай с мороженым выдумала, – усмехнулся дядя Вася. – Вы б ребенку сладостей купили, а то откуда у нее такие фантазии.

– Уль, иди одевайся, – подтолкнул я слегка сестренку. – В школу опоздаешь.

Она пожала плечами и ушла, шаркая тапками.

Дядя Вася посмотрел ей вслед.

– Дети сейчас все чувствуют, – сказал он задумчиво. – Лучше нас, взрослых.

– У нее просто воображение хорошее, – сказал я, пытаясь сдержать дрожь.

– Может быть, – согласился дядя Вася. – А может, и нет.

Он встал, поставил кружку в раковину.

– Значит, по инструменту договорились, – сказал дядя Вася. – И, если что понадобится… – он посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно, – ты заходи.

– Заметано, – кивнул я.

Дядя Вася поднялся, кивнул нам и ушел. Я закрыл дверь и прислонился к ней лбом.

– Он знает, – сказала Рита тихо.

– Нет, – ответил я. – Откуда бы?

– Уле снится какая-то дрянь. И ты видишь, что она рисует?!

– Подумаешь… ну нарисовала. Я тоже раньше рисовал всякую дрянь.

– Максим… – Рита облизнула губы. – Ты и правда думаешь, что мы вывезем?

– Вывезем. Ты, кстати, довольно убедительная была.

Рита фыркнула, в туалете зашумела спущенная Улей вода.

Уля с утра была какая-то не такая.

Не то чтобы прям больная, не то чтобы лежачая. Просто вялая. Сидела на диване, уткнувшись в подушку, и смотрела в одну точку. Когда я спросил, хочет ли она есть, она пожала плечами.

– Не хочу.