ГЛАВА 16. Что же я наделал?

Я стоял у окна и смотрел, как дождь хлещет по стеклу, и думал: хорошо, что Улю увезли. Пусть в реанимации, пусть под трубками и лампами, пусть врачи суетятся и говорят свои непонятные термины, но там хотя бы сухо, тепло и воздух фильтруется через аппараты. А здесь – жесть.

Небо лопнуло, и лило так, будто кто-то наверху открыл все краны разом. Ветер гнул деревья, рвал листья, где-то на столбе трещало – искры летели, свет в доме мигнул раз, другой, третий, но пока не вырубился. По прогнозу в телефоне – пару суток такого дерьма, ливни, грозы, местами ураган до двадцати пяти метров в секунду.

Если провода порвет или подстанцию накроет – морозилка встанет. И мама внутри начнет таять. Медленно, но неизбежно. Запах пойдет через пару часов, потом через сутки уже не спрячешь.

Я представил, как открываю сарай, а там уже не холод, а влажная вонь и темные пятна на пленке…

Я вышел на крыльцо – просто чтобы не сидеть в доме и не слушать, как капли молотят по крыше, как ветер воет в щелях. Дождь сразу ударил в лицо, волосы прилипли ко лбу. Зажигалка не хотела работать, щелкал–щелкал, пока наконец сигарета не занялась.

Я затянулся глубоко, чувствуя, как дым смешивается с запахом мокрой земли, мокрой травы и озона от грозы. Волей-неволей я посматривал на сарай. Я подумал о маме внутри – как она лежит там, завернутая, облитая холодом, как мороженое, которое она обещала Уле. А теперь мама сама как мороженое – только без вкуса, без улыбки, просто тело, которое нужно сохранить любой ценой.

И тут я увидел дядю Васю и вздрогнул, так что пепел упал на футболку. Сперва даже решил, что это призрак… комбез промок до нитки, бутылка в руке болталась, как маятник. Дядя Вася поспешил к крыльцу, поскользнулся в грязи, но удержался, выпрямился. Он пошел ко мне, ботинки чавкали, вода стекала по лицу. Глаза у него были красные, пьяные.

– Макс, – сказал он, подойдя ближе. Голос хриплый, перекрываемый ветром. – Помоги, брат. Люк у меня заливает. Вода стоит, не откачивается. Ты же лазил туда? Ну дак, подсобишь, стало быть.

Я стоял и смотрел на него. Сигарета тлела в пальцах, глаза щипало от дыма. Он улыбнулся – криво, пьяно.

– В такую-то дождину? – сказал я. – Не хочется что-то.

– Дождина… да, я даже Джека дома запер.

– Угу, – в голове мелькнула пословица про хорошего хозяина и непогоду, но я промолчал.

– Монтировка у тебя есть, фонарик, – продолжал дядя Вася, – один я не справлюсь… Сам там попытался открыть, сдвинул крышку чуть, тяжелая, зараза.

Я молчал. В голове крутилось: все он уже знает. Да, Рита в больнице и скоро приедет опека, но этот хрен все знает и опять пришел меня бесить. Или же и правда люк заливает? То, что он меня видел там… кажется, это было уже года два назад.

– Не пойду, – сказал я наконец. – Дождь. Грязь. Завтра протрезвеешь – сам сделаешь.

Но он не уходил, а наоборот, шагнул еще ближе, дыша перегаром.

– Макс, брат, давай поговорим по–человечески. Я все знаю. Про маму твою, и про сарай.

Слова упали тяжело, как камни в воду. Я отбросил сигарету, и несмотря на то, то меня почти трусило, попытался звучать расслабленно и непринужденно:

– Что именно? – голос у меня все равно чуть дрогнул.

Дядя Вася рассмеялся – коротко, хрипло.

– Я видел, как ты тащил. Пленка, замок повесил, проверяешь там что-то по сто раз на дню. Даже ночью лазишь в сарай. Думаешь, я слепой? Или ты самый умный?

– Поумнее уж некоторых.

– Мама же умерла, верно? Ты сперва в люк хотел ее, значит. Потом закопать в погребе. Так? А мне про канализацию чесал. А мешки с цементом…

– Заткнись! – теперь уже крикнул я.

– Кому грубишь, щенок?! – он замахнулся. А дальше все случилось как-то само собой.

Я толкнул его в грудь – резко, обеими руками. Он качнулся назад, поскользнулся, схватил меня за ворот, потянул к себе. Мы сцепились под дождем – капли хлестали по глазам, кулаки летели вслепую. Он был тяжелее, сильнее, но пьян – движения размашистые, неточные. Я увернулся от удара, врезал локтем в ребра, потом кулаком в челюсть. Он споткнулся, отпустил ворот, но тут же схватил за волосы, потянул вниз.

– Ублюдок… – прохрипел он. – Мать в холодильник запихнул!

Бутылка мелькнула в его руке, я едва успел среагировать и увернулся от броска. Дядя Вася меж тем вытащил из комбеза разводной ключ и попер на меня.

– Что… проверим… лючок?!

Я вырвался, толкнул его плечом – сильно, с размаху. Он попятился, поскользнулся на мокрой глине, упал на спину. Бутылка вылетела из руки, разбилась о камень с глухим звоном. Он попытался встать, оперся на локоть. Я побежал прочь, на улицу, и ноги сами несли меня к тропинке, которая вела к колодцу.

За спиной слышалось его дыхание.

– Стой, сука!

Он гнался следом.

Я перескочил корень, обернулся на секунду – он уже был совсем рядом, летел по дороге, топая по лужам, размахивая ключом.

Нога у него поехала на мокрой глине.

Он попытался удержаться, сделал еще шаг – прямо на край колодца.

Крышка и впрямь была сдвинута. Тут дядя Вася не соврал.

Он наступил на нее, она провернулась под ботинком. Тело дернулось вперед. Он махнул руками, будто пытаясь ухватиться за воздух – и исчез.

Короткий крик:

– А-а-а!

Потом тяжелый плеск.

И тишина.

Только дождь и ветер.

Я стоял наверху, тяжело дышал. Руки тряслись. Включил фонарик на телефоне – луч дрожал, выхватывал из темноты: тело в воде, лицом вниз, не шевелится. Борода разметалась, комбез намок.

Я смотрел долго. Потом выключил свет, отступил назад. Ноги подкашивались. Повернулся и пошел к дому – медленно, шаг за шагом, грязь чавкала под кедами, одежда весила тонну. Вошел в коридор, закрыл дверь. В доме было тепло – от батареи, от закрытых окон. Я сел прямо на пол, спиной к стене. Смотрел на свои руки – пальцы дрожали. Грязь забилась под ногти, на костяшках запеклась кровь. Его кровь? Моя? Уже и не понять.

Я поднялся, стянул с себя мокрую футболку и бросил на стул. Она упала тяжелым комком, шлепнулась так влажно. Заметил, что тут и там вода на полу, оказывается, так сильно я вымок – до нитки.

Что же делать…

В голове снова всплыл колодец и вода. Дядя Вася не двигался. Может, просто без сознания? Может, еще выбраться сможет?

Я сделал шаг к двери. Остановился.

Нет.

Если он вылезет – все расскажет. Про мешки с цементом. Про то, как я лазил туда ночью.

Я провел рукой по лицу. Кожа была холодная, как после лихорадки.

Рита в больнице, Уля там же. Завтра или послезавтра приедет опека. Будут ходить по дому, заглядывать в комнаты, задавать вопросы, а если еще и дядю Васю найдут в колодце…

Я на секунду закрыл глаза.

Что же делать…

Позвонить кому-нибудь? Нет. Кому?

Вызвать полицию? Сказать – сам упал? Дак и как иначе, он сам и упал. Даже крышку сдвинул перед этим, верно? Да и свалился он тоже сам, я ведь его туда не толкал. Никто не просил его приходить к нам на участок и действовать на нервы. Я его не убивал, это уж сто процентов.

А если он еще живой? Да я-то тут при чем. Я ведь не видел, допустим, как он туда рухнул. За такое вроде как осудить не могут.

Но могут найти на теле какие-то следы драки, синяки там, что-то такое. Но тело в воде и… может, ничего и не найдут.

Ничего не видел, ничего не слышал и ничего никому не скажу.

Если дядя Вася умер, то может быть, это как раз знак? Что все получится. Папа выйдет, Уля поправится – а она обязательно поправится, и все будет хорошо. Да, надо будет научиться жить без мамы, но, думаю, все у нас получится.

Я сел на край кровати и уставился в пол. Дождь уже стихал, только редкие капли били по подоконнику.

ГЛАВА 17. За что боролись, на то и напоролись