Я сидел на полу рядом, спиной к дивану. Телефон в руке – экран тухлый, но я его не отпускал. Рита ходила по кухне, наливала воду в стакан, потом выливала – руки не слушались. В поликлинике днем сказали: «Вирусная, дайте парацетамол, обтирайте, если хуже – скорую». Хуже стало через три часа. А я думал: если вызвать, они приедут, спросят про маму. Увидят нас одних. Пойдут в сарай. Откроют морозилку. Увидят ее там, в пленке, на минус восемнадцать.

Мама там теперь сама как мороженое, тает, если компрессор сломается. Я слышал его гудение сквозь стену – «ввввввв» – ровно, но вдруг оно изменится? Вдруг «вуууу» снова? И она растает, разложится до зеленоватой лужи, как в моих кошмарах.

Уля закашлялась – сухо, надрывно. Потом кашель стал влажным, с бульканьем, как будто внутри нее кто-то раздувал и сдувал старый мех. Я положил ладонь ей на грудь – она вздымалась слишком быстро, слишком мелко. Ребра торчали под кожей, как у мамы в последние дни. Уля открыла глаза – мутные, блестящие. Посмотрела на нас, губы шевельнулись:

– Мам… маме холодно… А где Басик? Вы его в холодильник не кладите, ладно?

Я вздрогнул. Рита всхлипнула, прижала сестру к себе.

– Ш–ш–ш, маленькая, спи… мама в больнице, ей там тепло… Басику тоже нормально.

Но Уля повторила: «Холодно… стучит…».

И мне показалось, я слышу стук. Из сарая. Тихий, как пальцы по крышке. Тук-тук. Мама стучит, просыпается, оттаивает. Хочет выйти. «Макс, выпусти меня, сынок». Галлюцинация? Или правда? Я встал, подошел к окну, выглянул зачем-то. Показалось, что тень мелькнула возле сарая. Может, Джек? Лишь бы не дядя Вася.

Рита шептала Уле: «Дыши, солнышко, дыши». Уля закашлялась снова – теперь с хрипом, как будто легкие рвутся. Выгнулась дугой, потом обмякла. Дыхание стало свистящим, каждый вдох – как через соломинку в густом киселе. Губы посинели. Я сунул фонарик в рот ей – язык отек, горло красное, в белых налетах.

– Рит, она не дышит нормально. Смотри.

Рита наклонилась, послушала. Потом отшатнулась.

– Хрипы… как в прошлом году… только хуже…

Мы перевернули Улю на бок – она захлебнулась, закашлялась снова. Слюна с мокротой потекла по подбородку. Рита вытерла рукавом, сама заплакала тихо, без всхлипов. Я побежал на кухню, налил воды, растолок парацетамол в ложке – руки дрожали, порошок сыпался на пол. Вернулся, попытался влить – Уля не открывала рот, только хрипела. «Мама замерзла… мороженое…». Ее слова? Или мои мысли? Мама обещала мороженое всем нам, когда поправится. «Ванильное, с шоколадом, как вы любите». А теперь она в морозилке, замерзшая, как эскимо. Если Уля умрет – мама зря там лежит. Все зря.

Под утро, когда небо посерело, Уля закашлялась кровью. Крошечная капля на простыне – ярко–красная, как клюква, которую мама ела из вазочки. Еще одна. И еще. Кровь стекала по подбородку, пачкала простыню. Уля не просыпалась – только хрипела слабее, слабее.

Рита подняла телефон. Пальцы у нее дрожали.

– Я звоню.

– Подожди… – начал я, но голос сорвался. Стук в сарае усилился в голове. Тук-тук. Мама зовет. «Спаси Улю, Макс. Или я сама выйду».

Рита уже набирала 103. Я смотрел, как она прижимает трубку к уху, и понимал: это конец. Не Улин, а наш. Конец всему, что я пытался удержать.

Рита стояла посреди кухни, телефон прижат к уху так сильно, что костяшки побелели. Голос у нее дрожал, но слова вылетали четко, как будто она репетировала это тысячу раз.

– Да… девочке восемь… дышит плохо… хрипы… кровь была… да… адрес…

Я рванул к ней, схватил за запястье.

– Рита, положи! Положи!

Она вывернулась, плечом оттолкнула, глаза дикие.

– Улица Лесная, тридцать семь… частный сектор… да, ждем… спасибо…

Я дотянулся до телефона, но она уже сбросила вызов и сунула его в карман джинсов. Мы стояли нос к носу, тяжело дышали. Уля на диване хрипела, как будто внутри нее кто-то раздувал и сдувал старый мех.

– Ты что наделала? – прошипел я.

– Она задыхается, Максим. Слышишь? Задыхается. Маму мы не вернем, понимаешь? Нет уже смысла в этом всем никакого.

– Значит, все было зря?

– Сейчас все поменялось. Ты же сам сказал, типа боишься, что там с Улей станет в детском доме. Лучше дотянуть, пока она помрет?

– С чего ты взяла, что она умирает?!

– С того! – гаркнула Рита. – Или ты ее тоже в холодильник запихнешь?

Я отвернулся, уперся ладонями в стол. В голове гудело. Все, что я строил – сарай, морозилка, разговоры с дядей Васей, – сейчас рушилось от одного звонка.

Я вышел на крыльцо, закурил. Руки тряслись так, что зажигалка щелкала вхолостую. Солнце уже село, но жара не отпускала – воздух стоял, густой, как сироп. Где-то вдалеке гремело, но дождя не было. Только духота и комары, которые жрали меня заживо.

Машина приехала через двадцать семь минут – как-то на автомате засек. Белая «Газель» с красной полосой, мигалка не включена – тихо, по-деловому. Получается, что помощь действительно «скорая», особенно, когда не особо ждешь.

Вылезли двое: женщина лет сорока пяти, короткая стрижка, усталые глаза, и парень помоложе, в очках, с сумкой через плечо.

Они вошли без лишних слов. Рита сразу повела в зал. Я остался в коридоре, прислонился к стене, слушал.

– Сатурация девяносто один… нет, восемьдесят девять… ЧДД пятьдесят два… хрипы влажные двусторонние… одышка экспираторная… да, цианоз губ…

Женщина присела рядом с Улей, послушала фонендоскопом. Уля не реагировала – глаза полузакрыты, щеки горели, губы потрескались.

– Носилки, быстро. Кислород.

Парень кивнул, выбежал к машине. Вернулся с баллоном и маской. Надели на Улю – она даже не дернулась. Рита стояла рядом, кусала кулак.

– Мы едем с ней, – сказала она.

Женщина посмотрела на меня поверх очков.

– Вы отец?

– Брат, – выдавил я. Мельком подумал, неужели так старо выгляжу?

– Тогда одна из вас едет. Кто-то должен остаться и оформить документы.

Рита посмотрела на меня – в глазах мольба и злость одновременно.

– Я поеду, – сказала она тихо. – Ты… побудь здесь.

Я кивнул, потому что возразить тут было нечего.

Они уложили Улю на носилки, пристегнули. Рита шла следом, держа сестренку за руку. Дверь «Газели» захлопнулась, мигалка наконец вспыхнула – красный свет метнулся по забору, по сараю, по лицу дяди Васи, который как раз вышел на свой участок покурить. Он стоял, смотрел, сигарета тлела в пальцах.

Машина уехала. Тишина навалилась, как мокрое одеяло.

Я вернулся в дом. В зале еще пахло сиропом от кашля и потом. Диван был теплым там, где лежала Уля. Я сел, уставился в пол. В голове крутилось: «Теперь они спросят про маму. Рита сломается. Скажет все. Или не скажет. Но спросят».

Телефон завибрировал через час. Рита.

Голос в трубке – слезы, всхлипы, слова через силу.

– Макс… они ее в реанимацию увезли. Тяжелая пневмония, говорят, что сепсис начинается, интенсивная терамия нужна. Вентиляция легких… я сказала, мама в онкологии, лежит давно… но они не верят. Спрашивают адрес больницы, номер палаты… я запуталась… они сказали, что в опеку сообщат. Макс, что делать?

Я молчал. Горло сжало.

– Где ты сейчас?

– В приемном… сижу тут, они сказали, подождать… Макс, приезжай, а?

– Не могу, – выдавил я. – Если я приеду… они меня увидят… спросят… Рит, держись. Скажи, что мама в областной, в онкоотделении… что мы ждем выписки и что отец в командировке…

Она заплакала в голос.

– Они не верят, я вижу… они уже звонят куда-то.

Связь прервалась. Я сидел, смотрел на телефон. Потом встал, вышел на крыльцо. Закурил снова. Дядя Вася все еще стоял у забора – свет из его окна падал на дорожку. Он увидел меня, поднял руку, помахал медленно, как будто приветствовал старого друга. Как будто персонаж из игры. Я не ответил. Просто отвернулся.

Вернулся в дом, лег на диван. Не спал. Лежал и слушал, как тикают часы на кухне. Как где-то в стенах потрескивает дерево. Мне даже чудилось, что отсюда слышу, как в сарае гудит морозилка – ровно, уверенно, «ввввввв».