– Че, реально?!

– Реальнее некуда, – подтвердила Рита.

– Я разве себя плохо вела? Это же вы меня к маме не пускали.

– Ладно, не начинай, – вмешался я. – Давай, в школу опоздаешь.

– Вы тираны какие-то… вообще блин.

– Не блинкай.

Так, правдами и неправдами Рита все-таки накормила и одела Улю. Сама тоже собралась. Не завтракала, только кофе попила. Даже бутерброд не стала есть, который я сбацал, с сыром и колбасой. Ну и ладно – съел его сам. У меня на нервяке всегда аппетит зверский. Вот перед экзаменом вспомнить. Так еще и живот крутить начинает.

Сегодня мне тоже предстоял экзамен. Причем не только теория, но и практическая часть, так что от одной мысли об этом кишки внутри скручивались узлами и ладони потели.

– Я ее провожу в школу и вернусь, – шепнула Рита. Я кивнул. Лязгнула калитка и я остался один.

Достал из тайника сигареты. Закурил, выпустил облако дыма и грузно опустился на лавочку в беседке. Теперь уж никто не отругает, учуяв дым от одежды или волос.

Огонек сигареты затуманился, расплылся. Как будто бы я смотрел на него сквозь мутное стекло. Я смахнул слезы и судорожно затянулся. Мысли хаотично бегали в голове, но кажется, я уже давно принял решение.

Однако остался сидеть в беседке, курить. Все-таки нужно было дождаться Риту и тогда уже действовать. Да и сам я вряд ли справлюсь. Вдвоем сподручнее.

За забором из сетки рабицы, поросшим вьющейся зеленью, мелькнул силуэт соседа. Болтливый мужик, вечно в синем комбезе, седая бородка аккуратно подстрижена.

Это дополнительная сложность. Дядя Вася купил участок лет так пять назад и начал его обустраивать. Нет, раньше это было даже плюсом: обычно по заброшенному участку шлялись наркоманы, высаживая в заросли бурьяна коноплю. Просто проходят мимо участков, видят, что хозяева давно не появлялись и все травой заросло – кидают семена. К нам один раз перелез один такой оголтелый чел на участок, и его прогнал отец.

Колодец же находился за участком, на отшибе. С той стороны раньше не было забора вовсе, но дядя Вася и там натянул сетку. Но это не проблема, сетку можно оттянуть или перекусить. Было бы желание.

Проблемой был Джек. Когда хозяин уезжал, он отпускал его охранять участок. Логичное и правильно, иначе зачем вообще нужен пес? Пару раз я заходил к дяде Васе за инструментом, дрель понадобилась, возился на чердаке. Джек лишь подбежал и обнюхал меня, но это при хозяине.

Я хорошо помнил, что было с одним алкашом, который решил поживиться чем-нибудь, чтоб потом продать и купить бутылку. Видимо, про пса он не знал, так что, когда перелез через забор, Джек без единого звука сбил его с ног, а потом рычал, огрызаясь и лая на алкаша. Тому ничего не оставалось, как сидеть на заднице, дожидаясь дядю Васю.

Конечно, к колодцу можно было пройти и по-другому, со стороны рощи.

Я забычковал сигарету и обошел дом. Залез в окно маминой комнаты, поглядел на нее еще разок. Как мне хотелось, чтоб все это было ошибкой!

Но нет, мама лежала в той же позе. Глаза открыты, челюсть отвисла. Я вспомнил, как хоронили бабушку. Мне было семь лет, когда она умерла. Тогда было до жути интересно поглядеть на покойницу…

Бабуле подвязали бинтом челюсть, чтоб не открылась и положили на веки монетки – никому не хотелось, чтоб умершая открыла глаза на кладбище, например. Тогда бы все в обморок попадали.

Уложив тело ровно на спину, я закрыл маме рот. Убрал руку, голова свесилась на бок и рот опять открылся. Тогда я порылся в аптечке, отыскал бинт и обмотал маме голову, удивляясь, как это ее, такую тяжелую, выдерживала хрупкая белая шея. В глаза бросились родинки на шее и вена. Я затаил дыхание, ожидая биения пульса.

После нашел десятирублевки и положил маме на веки. Монетки были холодные, но веки показались совсем уж ледяными. А потом я сел на пол и расплакался.

Не знаю, сколько я так сидел, очнулся только когда меня взяли за плечо. Я вскрикнул и вскочил на ноги.

– Тихо, тихо, – сказала Рита. – Это я.

– Фу… напугала.

– Максим. Нужно вызвать кого-то… скорую или полицию? Кого вызывают обычно?

Я вывел ее из комнаты под локоть, мы уселись на кухне. Поерзав, я сказал:

– Не стоит нам никуда сообщать. Ты же сама знаешь, что будет.

– Я тоже об этом думала. Но так нельзя.

– Почему? Никому нет дела. Да и никто не узнает.

– В смысле?! Максим, так нельзя.

– Ты хочешь, чтоб Уля попала в детдом? И сама тоже хочешь туда? Ладно я и ты… но что будет с Улей без нас? Чем ее там будут кормить? У нее больной желудок. У нее аллергия на все подряд. И ее характер… да она просто с ума сойдет. И мы ничего не сможем сделать.

Рита облизнула губы. Она собрала волосы в пучок, поднакрасилась немного, и скорее напоминала теперь здоровую маму. Лицо которой я уже почти забыл. Рита прятала взгляд, а я рассматривал ее в открытую. Рита подняла глаза:

– А когда папа… вернется?

– Осенью. Вроде.

Слова повисли в воздухе. Помню, как долго тянулось лето, когда мне было лет как Уле – как целая жизнь. Чем старше я становился, тем сильнее ускорялось время. Бывало, не заметишь, как месяц пролетит. Но сейчас лето представлялось бесконечностью.

– Нет. Это бред! – воскликнула Рита. – Сам посуди. Отец приедет… мы ему все скажем и… он вызовет полицию и…

– Ну? И что будет? Зато ты лучше меня знаешь, что будет, если вызвать их сейчас. Нас троих отправят по разным детдомам. Может быть, даже в разные города вообще. Отец выйдет и… что думаешь, мы вернемся? Никто не отдаст бывшему зеку детей обратно так просто, пускай даже он наш отец. Это займет месяцы. Я вообще сомневаюсь, что отдадут. А если и да, то пройдет гораздо больше времени… Так, что будет потом? После я выхожу из детдома, но мне тоже не дадут взять над вами опеку. Почему-то у меня такое ощущение. Следовательно, нужно будет подождать несколько лет, прежде чем тебе стукнет восемнадцать. И Уля за это время… в общем, ты понимаешь. Она просто загнется в приюте и всем будет по барабану. А если и не загнется, то это будет совсем другой ребенок.

Рита сложила руки на столе и положила голову на кисти. Потом глухо сказала:

– Ну говори свой вариант. И где гарантии, что отца не лишат родительских прав? Когда он освободится. После того, что ты хочешь сделать.

– Об этом я тоже думал. Но если мы звоним сейчас, то как бы все понятно. А если ждем отца, то есть надежда.

– Это неправильно.

Рита сказала это, не поднимая головы.

– Кто вообще устанавливает эти правила? Мы жили сами и ухаживали за мамой, а не она за нами. Мы решали все вопросы с ее лечением. У нас есть деньги. А в детдом я не хочу.

Рита подняла голову. Нос у нее распух и покраснел, но глаза были сухие. Она встала. Налила воды в стакан и залпом его осушила.

– У нас есть деньги? – эхом отозвалась Рита.

– Да.

Мама как будто чувствовала. Большая часть денег была переведена в наличную валюту, ну собственно, этому всегда учил отец. А еще драгоценности. Само собой, из-за долгого лечения часть запасов растаяла, но кое–что еще сохранялось. Точной суммы я не знал, но мама упоминала, где следует искать заначку. Мы еще тогда чуть не поссорились. Она говорила «если со мной что-нибудь случится, ты должен знать, где деньги». А я все отмахивался и не хотел слушать.

– Но мы же не можем держать ее вот так… в комнате. Она же… ты понимаешь.

– Понятное дело.

– А если они заподозрят что-то? Врачи. Придут и проверят.

За окном залаял Джек и мы вздрогнули. Послышался приглушенный соседский голос, потом лязгнул металл.

– Я тебя умоляю. Хоть раз приходили? До них не дозвонишься, чтоб лекарства взять. Они даже не вспомнят.

– А если нет?

– Ну… Посмотрим. Всем пофигу на нас, пойми. Кроме нас самих. Нашей семьи. Отец выйдет и все наладится, вот увидишь.

Я обнял Риту, она уткнулась мне в плечо и заплакала. Я погладил ее по волосам. Сам не знаю, что на меня нашло. Никогда так не делал… да и не обнимались мы особо, разве что когда поздравляли там друг друга с Днем рождения.