***

Тачку катил я один. Сверху набросил потертое покрывало. Про «помидорки» я уже напрочь забыл и казались они мне чем-то странным, из другой жизни вовсе. И все сложнее было подавлять эти внутренние мысли, что я проделал кучу дурацкой бессмысленной работы и продолжаю этим заниматься.

Обычно, если уж я что задумал, пускай даже до ужаса тупую вещь, она мне кажется правильной, и я это спокойно делаю. С умным лицом. Ну, все глупости мира совершаются с серьезным видом, так? А вот сейчас я потел, кряхтел и озирался, чувствуя себя мелким воришкой.

От нелепости сравнения я едва подавил истеричный смех. Но все-таки крякнул или может быть фыркнул, так что дяди Васин пес фыркнул в ответ, вскочив на лапы где-то там в глубине двора.

Хоть бы не залаял…

Я уже представил, как на порог выходит дядя Вася и начинает свои обычные пустые беседы. Даже ответ приготовил: хлам везу в сарай. Не слишком убедительный, но хоть такой.

Однако Джек заткнулся, а у дяди Васи и вовсе свет не горел. Что ж, может в город подался, может спать лег.

Сырой ветер трепал полы куртки. Я почувствовал себя сигаретой, которую не могут защитить от порывов хрупкие пальцы.

Я толкал тачку и позволял всем этим мыслям крутиться в голове произвольно. Иначе я бы думал только о ней, только о том, что я делаю и возможно бы сейчас остановился.

Впрочем, нет. Раз уж я дошел до этого этапа…

Рита не помогала. Сказал, что это моя идея и она непричастна. И когда все раскроется – а оно обязательно раскроется, она покрывать меня не будет и все скажет как есть. Ну, а я и не против был. Готов отвечать по всей строгости: идея моя (частично), реализация моя.

Я подцепил дверь сарая-мастерской за ручку, и налетевший порыв ветра открыл ее нараспашку. Черный проем казался раззявленным ртом, чуть искривленным – от усадки фундамента. Мне на секунду показалось, что Джек завыл, но нет, так шумел ветер.

Перед транспортировкой я конечно же, сделал небольшие приготовления.

Маму я обернул в полупрозрачную плотную пленку, строительную. Когда отец перестилал крышу, он точно такую пленку накидывал на лаги на ночь. Благо, повезло и дождем нас тогда так и не залило.

Сквозь несколько слоев пленки невозможно было разглядеть, что там внутри. Угадать разве что.

Я вспомнил какую-то часть «Фредди Крюгера». Там Нэнси во сне бегала по коридорам больницы и ее мертвая матушка преследовала ее в точно такой же пленке…

Поверх пленку я обмотал скотчем. Чтоб ничего не размоталось. Да и тащить сподручнее.

К слову говоря, заматывать пришлось дважды. Потому что Рита, которая до этого делала вид что чем-то жутко занята в своей комнате, вдруг появилась на пороге.

Я почувствовал ее взгляд шеей и развернулся.

– Ты дурак, все-таки.

– Угу. Потом посмотрим…

– Да нет! Как ты его будешь засовывать вообще?! Ты хоть померил?

Я перерезал ленту скотча и загнул уголок на конце. Вздохнул. Уже все готово было, но тут до меня дошло, что «по струнке» тело может не пройти.

Отметил в тот момент, что подумал именно так – «тело». И Рита тоже сказала «его», а не «ее»

Рита покачала головой и ушла. А я пошел в сарай, мерить холодильник.

К тому моменту, когда я разыскал рулетку, холодильник уже неплохо так давал холода и довольно гудел, будто бы подбадривая. Мол, справлюсь, ты сам только не подкачай.

По итогам замеров пришлось разрезать скотч, разматывать пленку и… я старался думать о чем угодно другом, но в голову лез всякий бред о том, как раньше люди в деревнях, да и в городах сами обмывали умерших родственников. Или приглашали там кого-то? А если некого пригласить? Стало быть, сами мыли покойного. Может, платили кому? Ага, там же сплошь богачи все были.

Но вроде бы прямо близкого родственника все-таки обрабатывать было нельзя. Суеверия… Но помню, что когда читал об этом в какой-то странной книге, то содрогнулся.

И конечно, даже представить себе не мог, что сам буду заниматься чем-то таким.

Например, сгибать ноги и руки умершей мамы в позу эмбриона. А потом обертывать строительной пленкой.

Нет, может быть, и мог. Но скажем так лет через пятьдесят. Когда тебе семь лет этот срок равносилен световому дню какому-нибудь.

Тачка внутрь не проходила.

Если честно, сейчас я как-то слабо уже верил, что несколькими часами ранее я выкопал пару кубов земли. Серьезно? Это все было лишь утром? Не год назад и не два?

Уж не знаю, откуда у меня хватило сил на то, чтоб отнести тело к тачке и вот теперь батарейки действительно были на нуле. Ладно, на пяти процентах. Кажется, еще пара движений, и я просто отключусь.

Опять завыл ветер, подбрасывая на этот раз щепотки дождя. Этого нам еще не хватало.

Сперва я зажег свет. Как-то меня теперь совсем не тревожило, что его может увидеть дядя Вася. Пускай. Может тогда-то все это безумие и закончится.

Я откинул покрывало. Просто пленка. Никакого тела. Мама на лечении на самом деле, в Москве. Да, ситуация сложная, но нашли врача, и он сказал, что можно попробовать одну методику… лекарство из Израиля. Да, конечно, недешевое… если вы сможете найти сумму…

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Волочить… тянуть… Сердце стучало в груди несоразмерно нагрузке. Накатила тошнота. Проснулась боль в раненной руке, в пояснице тоже.

«Что со мной будет завтра? Что будет завтра?».

Мне вдруг ясно представилось, что я тоже мог бы вот так умереть. У меня одноклассник умер от астмы год назад. Красил что-то там в батином гараже из пульверизатора, а потом стал задыхаться и проглотил язык.

Я еще думал, как это к черту возможно вообще, чтоб язык проглотить.

Я поднял сверток, стиснув зубы. Пленка шелестела по полу сарая. Или мастерской. Громкое название, все же. Батя, конечно, был тот еще затейник, но ничего такого не мастерил никогда.

Раззявленная пасть морозильника дохнула ледяным голубоватым от подсветки воздухом. Мне не хотелось его вдыхать, не знаю почему. Отдышавшись, я наклонился и подхватил сверток опять. Перевалил через край и в последней момент не удержал. Тело с грохотом обвалилось внутрь, а я сморщился и зажмурился.

Почему-то ждал, что свет в пасти потухнет, что-нибудь там треснет и всей затее хана. И тогда можно будет уже со спокойной душой вызвать медиков или полицию.

Но нет. Я постоял немного, ощущая как морозные языки лижут щеки и нос. Посмотрел на пятно, проступающее под пленкой. Темное пятно лица. И быстро захлопнул крышку холодильника.

ЧАСТЬ II. ТАЙНА

ГЛАВА 8. Минус восемнадцать

Уже третью сигарету скурил. Хотелось упасть в кровать и уснуть. Но я буквально-таки запрещал себе это сделать. Нужно дождаться… чего дождаться? Сердце билось как-то неправильно. Вспомнил дядю Васю с его рассказами про организмы и человеческие ресурсы.

Трясущимися влажными пальцами я вмял фильтр в кирпич и растер, просыпая искорки в темноте.

Уловил тень на дорожке и замер… Да нет, показалось.

Я долго стоял, не двигаясь, положив ладонь на крышку.

Морозильник гудел ровно, без надрыва. Не как техника – как что-то живое, большое, уверенное в себе. Такой звук не раздражает, к нему быстро привыкаешь. Он даже успокаивает. Как дыхание спящего человека на соседней койке в палате.

Я убрал руку. Кожа на ладони покалывала, будто я приложил ее к снегу или к замерзшему металлу. На секунду показалось, что холод остался со мной, а не внутри.

В сарае было полутемно. Пыль висела в воздухе, подсвеченная лампой под потолком. Я поймал себя на том, что стараюсь не смотреть в сторону морозильника напрямую, как будто если не смотреть, то и думать не придется.

Внутри продолжал гореть холодный голубоватый свет. Я видел его сквозь щель, пока не опустил крышку до конца. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко, и я вздрогнул, будто из пневматической винтовки стрельнули. Дядя Вася иногда палил по воронам, чтоб не зазнавались и не трогали его посадки.