Соседский Джек выл в доме, не переставая. Фиг знает, что с ним делать, но так как мы были не в самых лучших отношениях, выпускать его я не собирался.

Я долго стоял, не двигаясь. Потом все-таки натянул куртку и вышел. Воздух был холодный, липкий. Под ногами чавкала грязь. Тропинка после дождя превратилась в узкую полоску размешанной земли, по которой приходилось идти осторожно, чтобы не поскользнуться.

Колодец никуда не делся, конечно же. И крышка валялась тут же. Я остановился в нескольких шагах и посмотрел на него, будто ждал, что он сам что-то скажет. Или что дядя Вася покажется оттуда, как бывало раньше.

Может, он выбрался? Может, ушел. Может, я вообще вчера перепутал, а он просто упал и ушел потом домой, черт его знает.

Но нет, Джек бы тогда не сходил с ума так – даже здесь лай было слышно.

Я подошел ближе. Сердце колотилось так, что даже в ушах шумело. Осторожно наклонился, держась за край.

Внизу было темно. Вода стояла почти у половины, мутная, с плавающим мусором. Сначала я ничего не увидел, только отражение серого неба. Потом глаза привыкли.

Там, в воде, что-то темнело.

Я прищурился, наклонился еще чуть–чуть. Из воды выглядывала какая-то слишком уж белесая рука, почти пластиковая. Мозг даже убедил меня на пару секунд, что так оно и есть – манекена сбросили в синем комбезе. Но нет, это был он.

Дядя Вася лежал лицом вниз, почти не двигаясь, только вода слегка шевелилась вокруг него.

Я отпрянул, будто меня толкнули, и какое-то время просто смотрел на крышку колодца. Мысль мелькнула – вызвать ментов. Сказать, как было. Пьяный дядя Вася полез что-то там проверять в колодце, типа его заливает. Поскользнулся, упал. Я ведь его туда не толкал, и вряд ли меня кто-то видел. Все просто.

Я достал телефон, покрутил его в руках. Экран загорелся, мокрые пальцы оставили на стекле мутные следы.

Набрать номер – дело двух секунд. И тогда все сразу закончится. А ведь разве оно и так не закончилось?

Но если приедут, начнут смотреть вокруг. Двор, сарай, участок… Я сжал телефон так, что пальцы побелели.

Дисплей не гас, и тут я заметил пуш-уведомление.

Сообщение от Риты:

«Улю стабилизировали. Но в коме. Подключили ИВЛ. Врачи говорят – 50/50. Опека здесь. Спрашивают про тебя. Где ты? Почему не приехал? Они едут к нам домой. Макс…»

Я убрал мобильник обратно в карман, еще раз посмотрел вниз и медленно отошел от колодца.

Тропинка под ногами снова зашуршала мокрой травой, а я все шел обратно к дому, и лай Джека звоном отдавался в голове, измученной бессонной ночью. И я шел по этой тропинке, а она все никак не заканчивалась.

***

Сарай встретил меня той же сыростью и тихим, застоявшимся холодом. Я закрыл за собой дверь и какое-то время просто стоял, прислушиваясь. Снаружи все было тихо. Только где-то далеко продолжал выть Джек, и его голос гулко отдавался в пустоте двора, будто он лаял не на кого-то, а на сам воздух.

Я сел на ящик рядом с холодильником. Металл от него тянул холодом даже сквозь куртку. Внутри лежала мама. Я знал это, и все равно иногда ловил себя на том, что думаю о ней так, будто она просто спит. Будто стоит только открыть дверцу, и она повернет голову, вздохнет недовольно и спросит, зачем мы ее сюда притащили.

Интересно, что она сказала бы сейчас. Наверное, опять начала бы причитать, что мы довели дело до такого, что все можно было решить иначе. Она любила повторять это – «все можно было решить иначе», будто жизнь всегда дает второй шанс. Или просто устало махнула бы рукой и сказала: «Макс, иди спать. Завтра разберемся». Она всегда говорила так, когда разговор заходил в тупик.

Я опустил голову на ладони. Ночь была длинная, почти без сна, и глаза сами собой закрывались. В сарае было тихо, даже слишком. Только иногда поскрипывали доски, будто дом где-то рядом вздыхал, ворочаясь во сне. От холодильника шел ровный гул, и этот звук почему-то успокаивал, как будто рядом работала какая-то машина, которая держит мир на месте и не дает ему окончательно развалиться.

И вдруг мне показалось, что все снова нормально.

Мы шли по парку. Было лето, жарко, и асфальт под ногами нагрелся так, что воздух над дорожками дрожал. Пахло травой и сладкой ватой от ларька у входа. Уля бежала впереди, размахивая руками, изредка оборачивалась и улыбалась – мордочка вся перепачкана мороженым. Она пыталась слизать каплю с подбородка, но только сильнее размазывала ее по щеке.

Рита шла рядом со мной и смеялась, показывая на нее пальцем.

– Макс, смотри, она сейчас все уронит.

Мама шла чуть позади, держа за руку отца. Он что-то рассказывал, жестикулировал свободной рукой, как всегда. Говорил быстро, сбиваясь, и сам смеялся над своими же словами. Мама слушала и улыбалась, иногда качая головой, будто знала наперед, чем закончится каждая его история.

Мы остановились возле лавки. Уля уселась на край и стала облизывать мороженое, которое уже начало таять и капать на пальцы. Солнечный свет ложился на ее волосы, и они казались почти белыми.

Я повернулся к маме, хотел что-то сказать… и вдруг заметил, что ее лицо стало каким-то странным.

Кожа потемнела, губы посерели. Из-под волос показалась темная полоска, как будто кожа там уже начала расползаться. Запах ударил в нос – тяжелый, сладковатый, как от мяса, забытым на солнце.

Я моргнул.

Мама сидела рядом, но ее глаза были пустые, стеклянные. Щека провалилась, и я вдруг понял, что она гниет прямо у меня на глазах. Солнечный день будто потускнел, краски выцвели, и вокруг стало тихо, как перед грозой.

Я дернулся, перевел взгляд на отца.

Он стоял рядом, держал маму за руку… только это был уже не отец.

Это был дядя Вася.

Лицо распухшее, волосы мокрые, глаза мутно-болотного цвета. Он смотрел на меня, расплываясь в улыбке.

– Ну что, Макс… – сказал он и сорвался на визг. – Посмотрим лючок-то?!

Я резко открыл глаза.

Мне показалось, что крик мертвеца каким-то образом проник в реальность. Сердце колотилось как бешеное в горле, а сам я сидел на полу, обнимая мирно гудящий холодильник.

Сердце постепенно успокоилось. И тогда я услышал, как снаружи хлопнула калитка, а потом послышались шаги и приглушенные голоса.

– Хозяева, ау-уу! – крикнул женский голос. – Есть кто дома?

Я поднялся не сразу. Посидел еще пару секунд на корточках, слушая, как в груди стучит сердце. Потом встал, провел ладонью по лицу и вышел из сарая. Воздух снаружи показался холоднее, чем был минуту назад. Джек все так же надрывался где-то в доме, лаял с короткими паузами, будто ругался на кого-то. Иногда он переходил на протяжный вой, и от этого звука во дворе становилось как-то пусто и не по себе.

У калитки стояла серая машина. Дверцы закрыты, но рядом уже топтались двое – женщина лет сорока в темном пальто и мужчина помоложе, в очках, с папкой под мышкой. Чем-то он напомнил мне палочника.

– Хозяева! – стучала женщина в дверь. – Есть кто дома?

– Есть, – сказал я сзади и пошел по дорожке к крыльцу.

Женщина обернулась. Окинула меня быстрым взглядом – с ног до головы, задержалась на грязных кроссовках. Я подумал, что засохшую на них, наверное, видно даже отсюда.

– Ты Максим? – спросила она.

– Ну да.

– Органы опеки. Меня зовут Светлана Игоревна, а это мой коллега, Андрей-палочник. Нам сообщили из больницы по поводу вашей сестры Ульяны.

Я кивнул.

– Ну да, знаю.

Андрей-палочник-палочник открыл папку, что-то быстро пролистал.

– Ситуация тяжелая, – сказал он, не поднимая глаз. – Девочка в реанимации. Мы должны проверить условия проживания и поговорить с родителями.

Светлана Игоревна посмотрела на меня внимательнее.

– Где мама?

– В больнице – у нее же это, рак. Давно болеет.

– В какой именно больнице?

– В областной которая.

Светлана Игоревна переглянулась с коллегой.