– Вчера вечером тоже не хотела.

– Жарко…

Я сходил на кухню, взял старый термометр из аптечки. Уля не сопротивлялась, и когда я засунул ей градусник под мышку, лишь поморщилась.

За окном уже парило по-настоящему, не июнь даже толком, а такая жара уже стоит. В прошлом году в это время частенько шли грозы. И я помню, как мы тогда вечерами смотрели разные фильмы, сериалы – ну, что-то вроде традиции установилось. Ну, а потом маме стало уже тяжело сидеть на диване даже час… А без нее смотреть что–либо не хотелось.

Я открыл окно, но воздух не шел. Такое ощущение, что кто-то накрыл все большим пластиковым пакетом. От такого сравнения у меня по спине пробежали мурашки.

– Максим, у тебя лицо такое страшное, – пробормотала Уля.

– Так уж и страшное, – моргнул я. – Опять выдумываешь.

– А как там папа? Рита мне сказала, что он там перевоспитывается, в тюрьме.

– Да, правильно.

– Как в детском саду, что ли? Там же детей тоже воспитывают, – глаза ее лихорадочно поблескивали. – Он не ходил, когда был маленький, он мне сам говорил! Поэтому в тюрьму отправился, да?

– Нет… – я положил ей ладонь на лоб. Горячая, но не так чтоб сильно. Не поймешь сразу. – Сравнила тоже, детсад и тюрьму. В тюрьме отбывают наказание… если совершил что-то незаконное.

– А незаконное – это плохое?

– Да.

– Значит, папа плохое что-то сделал?

– Не совсем… Иногда вроде как ничего плохого не сделал, а все равно сажают. Или вот наказывают не другого кого, а тебя – в тюрьму, вместо него. Ну, по ошибке там.

– А вместо кого папу посадили?

– Слушай, много вопросов задаешь опять… Какая разница, если он уже выходит скоро?

Рита наморщила лоб:

– Может, мы его поймаем… и папа пораньше выйдет? Максим, я писать хочу.

– Так иди. Градусник давай сюда.

Уля тяжело слезла с дивана, как старушка, и побрела в туалет. Я повертел градусник, серебристая полоска вытянулась дальше красной отметки: тридцать семь и два. В висках у меня тут же застучала кровь. Ну почему сейчас именно? Почему так не вовремя?

Понятно, что болезнь никогда не бывает кстати. Но теперь… Я медленно вошел на кухню.

– Что там? Покажи, – потребовала Рита. Я отдал ей термометр.

– Это температура, Максим, – сказала Рита с нажимом. Ее раскрасневшееся лицо поблескивало, спутанные волосы выбились из собранного кое–как пучка. Рита выглядела так, будто ее саму лихорадка охватила.

– Ну так… – буркнул я. – Считай, норма.

– Ничего не норма, – продолжила Рита. – Уля мало ела вчера, а ночью кашляла.

– А когда она много ела-то? Ничего, покашляет и перестанет. Ты чего так распереживалась?

– Ты не помнишь, как в прошлом году было?..

Я помнил. Тогда решили, что аллергия, как раз началось цветение – пыльца повсюду. В итоге вирусная инфекция, воспаление легких, пневмония… Уля лежала в больнице почти три недели. И Макс помнил какой-то новый уровень тревоги в глазах мамы. Она за себя так не переживала, как за Улю. Рита меж тем готовила какое-то питье: мед, лимоны, какие-то порошки от простуды.

– Слушай, – сказала Рита, – может, нам…

Я уже знал, что будет дальше. Я даже не дал ей договорить.

– Нет.

– Я еще ничего не сказала.

– Ты хочешь сказать «больница». Или «врач». Или «скорая». Я знаю, Рит.

Она глянула на меня так, будто я ей рот заткнул ладонью.

– Она ребенок, – сказала она. – Она шепчет ночью, лунатит, а сейчас она заболела!

Я сжал зубы до скрипа. Рита была абсолютно права. А еще, что если остановиться сейчас, то все было зря и насмарку. Кажется, подобные мысли не то, что уже крутились в моей голове, они стали постоянным спутником. А еще я вспомнил, как читал какую-то статью, про эффект невозвратных издержек, что ли. Типа уже чересчур много вложился во что-то, и теперь жалко останавливаться. Даже если результат, так сказать, далеко от ожидаемого.

Я молчал. Потому что «шепчет ночью» мне не понравилось. Я вспомнил, как сам поймал Улю в дворе ночью и как она говорила про холод. И у меня сразу, как иголкой, кольнуло в груди.

– Что она шепчет-то?

– Я не разобрала. И кашляла сухо.

Рита присела на табурет у стены. Тяжело, как будто ноги не держат.

– Нам бы хотя бы позвонить, – сказала она. – Просто спросить. Не говорить про… не говорить про маму. Просто сказать, что ребенок с температурой.

Я смотрел на нее и понимал, что она опять видит очередной шанс. Вскрыть все, пока не поздно. Для Риты никогда и не будет поздно, она же, по сути, ничего не делала. Все на мне. Она может заявить ментам, что даже и не знала, что такое провернул ее родной братец.

Сперва я разозлился от таких мыслей еще сильнее. Видимо, что-то такое отразилось у меня на лице, потому что в глазах сестры промелькнул испуг.

– Рит, – сказал я, облизывая губы, – ты понимаешь, что будет, если они приедут? Они спросят, где мать, и нам придется… ну, рассказать. Ты хочешь такой конец? А ты уверена, что потом… с Улей будет все нормально? Без нас?

Приступ удушающей паранойи отступил, собственная речь подействовала успокаивающе на меня самого.

Рита бросила ложку в раковину:

– Я не хочу, чтоб Рита тут сдохла.

– Она не сдохнет.

– Ты не врач!

– А ты врач, что ли? Совсем крыша поехала…

– Серьезно?! – взвилась Рита. – Кто спрятал маму? Кто все начал? У кого блин из нас поехала крыша?!

– Тише…

– Конченный ты. И крыша поехала у тебя самого! Если у Нее температура не опустится до вечера, я вызываю врачей. Понял?

Рита хотела добавить что-то еще, но не договорила, потому щелкнула дверь. На кухню вошла Уля сказала:

– Что вы кричите опять? Голова уже от вас болит…

– Уль, на, выпей, – Рита подала ей кружку.

– Не хочу.

– Надо-надо. Ты совсем слечь хочешь?

Уля вздохнула и припала губами к ободку. Кружку обхватила двумя руками, сделала пару глотков и скорчилась:

– Фу-у-у… не вкусно!

– Пей давай, – сказал я. – Хорошие лекарства вкусными не бывают.

Смирившись, Уля практически залпом осушила кружку и поставила на мойку. Рита повела ее в комнату, а я вышел в зал и сел на диван. Ткань липла к спине. Пот стекал по бокам, неприятно щекоча кожу.

Я поймал себя на мысли, что жара не просто мешает. Она как отдельный персонаж. Она давит. Она ускоряет все. Она заставляет думать быстрее. Делать быстрее. Ошибаться быстрее.

И в эту же секунду у меня завибрировал телефон.

Я взял его, посмотрел. Сообщение.

ЖБАН:

«ну че ты там. Подскочишь?»

Я смотрел на экран и не сразу понял, что чувствую. Хотелось сказать нет. Хотелось вообще выключить телефон и выбросить его в окно. Но я держал его, как спасательный круг.

Еще одно сообщение, почти сразу.

ЖБАН:

«мы тут пивко взяли. Приходи, не кисни»

«Не кисни». Как будто я тут расквасился без особых причин и бухло может как-то решить проблемы.

Я поднял голову. На кухне Рита что-то говорила Уле мягче, чем минуту назад. Она умеет быстро переключаться. Она умеет быть взрослой. Я слышал, как она шепчет:

– Ну давай еще чуть–чуть. Ну пожалуйста.

Уля всхлипнула и сделала глоток. Я представил, как Рита сейчас повернется и скажет мне: «Видишь? Просто надо было нормально». И мне стало так мерзко, что я захотел уйти немедленно.

Не потому, что я хотел бухать. Потому что я хотел хоть на час перестать быть этим человеком, который проверяет температуру и думает о морозилке.