– В какой больнице?

– В областной.

– И давно?

– Со вчера.

Дядя Вася чуть приподнял брови.

– Со вчера, – повторил он. – И без «скорой», без шума. Лихо у вас все получилось.

– Мы сами отвезли, – сказал я. – Врачей пока дождешься.

– На чем? – спросил он.

– На такси.

Дядя Вася хмыкнул, будто услышал что-то сомнительное, но спорить не стал.

– Ладно, – сказал он. – Мне-то что. Я не следователь. Богатые, значит, раз на такси катаетесь.

– Мы не до самой больницы… просто отсюда до городской, до БСМП. А уж оттуда на «скорой» поехали.

Он покивал, как будто не особо слушая. Затянулся, стряхнул пепел.

– Я человек простой, – продолжил он. – Мне лишнего знать не надо. Я люблю, чтоб по–людски, и чтоб потом не вышло, что я рядом жил и ничего не видел.

Я почувствовал, как внутри начинает подниматься злость. Но сдержался:

– Вы за своим хозяйством приглядывайте. А то Джек к нам опять забегал.

Он спокойно посмотрел на меня. Потом кивнул в сторону дома.

– Погреб у вас под кухней, да? – спросил он вдруг.

У меня внутри все сжалось.

– А что? – спросил я.

– Да так, – сказал он. – Ты тогда какой-то дерганный был. И сдается мне, наплел с три короба, что сам там починил. Вдруг потом ко мне вода пойдет?

Я опешил, но вместе с тем и расслабился немного.

– Хотите… можете сами посмотреть.

– Вот видишь, – сказал он спокойно. – Если бы все было нормально, ты бы так не дернулся.

Я стиснул зубы.

– Пожалуйста, заходите. Мне же и лучше будет и спокойнее.

Я пошел первым. Шел медленно, специально, будто это не я веду его в дом, а просто показываю дорогу. Внутри все сжималось, но снаружи я старался держаться ровно. Дом принял нас тем же запахом – теплым, кухонным, чуть сладковатым. От этого стало еще хуже: слишком обычное место для такого разговора.

– Проходите, – сказал я и сам удивился, что голос не дрогнул.

Дядя Вася зашел следом, оглядывал все, как впервые, хотя бывал тут десятки раз. Мне казалось, что он специально тянет, давая мне время накрутить себя еще сильнее.

Я подошел к люку. Руки на секунду зависли в воздухе. В голове пронеслось сразу все: а вдруг я что-то не закрыл, не задвинул, не смыл; а вдруг земля выглядит слишком свежей; а вдруг запах – не такой, как должен быть. Глупо, конечно. Но в тот момент мне казалось, что любая мелочь может меня выдать.

Я откинул крышку погреба.

Дерево скрипнуло сухо, знакомо. Из погреба пахнуло сыростью и подвальным холодком. Никакой вони, никакой жути. Просто земля и старая труба, уходящая в стену. И конечно, куча следов моей недавней работы.

Дядя Вася наклонился. Достал из кармана комбеза фонарик – маленький, но яркий. Щелкнул кнопкой и посветил вниз. Луч медленно скользнул по стенам, по ступенькам, по полу. Я следил за этим светом, как за стрелкой детектора лжи.

– Ага, – сказал он. – Вот она.

– Труба, – сказал я. – Старая еще. Батя говорил, что ее менять надо было, да руки не дошли.

– Вижу, – кивнул он. – Тут и правда могло поддавливать.

Он присел на корточки, наклонился еще ниже, посветил под другим углом. Я стоял рядом и чувствовал, как у меня по спине медленно стекает пот. Хотелось сказать что-нибудь – любое слово, лишь бы нарушить эту тишину. Но я молчал.

Дядя Вася пошевелил ногой землю у стены, поковырял носком ботинка.

– Свежая, – сказал он, но без нажима. Скорее констатируя.

– Копал, – ответил я.

Он хмыкнул.

– Копал… Ну да. Воняет она, зараза.

– Так вы спускаться будете?

Он еще раз посветил, задержал луч на трубе, потом выключил фонарик и выпрямился. Посмотрел на меня уже не так внимательно, как раньше. Будто что-то внутри него наконец-то встало на место.

– Ладно, – сказал он. – Вроде ничего такого.

Я аккуратно выдохнул. Только сейчас понял, что все это время дышал через раз.

– Я ж не с наездом, – продолжил он, отходя на шаг. – Сам понимаешь… Если что – первым меня дергать будут.

– Понимаю, – сказал я. Хотя что я там понимал? Знает дядя Вася мой секрет или реально беспокоится про трубу?

А еще я думал о том, что было бы, увидь дядя Вася тот сверток на полу.

Дядя Вася кивнул, будто это был правильный ответ. Я закрыл люк. Крышка легла ровно, без перекосов. Этот глухой стук дерева показался мне самым приятным за весь день.

– Ну смотри, – сказал дядя Вася уже у двери. – Если что – ты говори. По-соседски помогу.

– Хорошо, – сказал я.

Он обулся, вышел на крыльцо, остановился на секунду.

– А мать… – начал он и тут же махнул рукой. – Ладно. Выздоравливать ей.

– Спасибо, – сказал я.

Калитка хлопнула. Шаги по гравию удалились. Я постоял еще немного, прислушиваясь, потом закрыл дверь на замок и прислонился к ней спиной.

Дом снова стал просто домом. По крайней мере, на какое-то время.

Я прошел на кухню, сел за стол и закрыл глаза. Тело наконец-то отпустило. Мысли расползались, как дым – медленно и без формы, и я поймал себя на том, что впервые за весь день чувствую что-то вроде облегчения. Все нормально, сказал я себе. Пока что – нормально.

***

Ночью мне все слышалось скреб-поскреб и чудилось запотевшее стекло и ногти, все колупающие его почем зря, стучащие изнутри. Я пару раз проснулся с криком, весь потный, с кислятиной во рту. Когда в окно что-то взаправду стукнуло, я чуть в штаны не наложил. Я какое-то время вглядывался в ночь. Ветер или что?..

Тишина была такая, что от нее начинало звенеть в ушах. Дом стоял и молчал, будто обиженный. Даже холодильник в кухне молчал, и это пугало сильнее любого гудения. Я подумал, что, если сейчас в сарае вдруг выключится морозилка, я узнаю об этом только утром. Будет ли это проблемой? С чего вообще такие навязчивые идеи…

Я босиком прошел по холодному линолеуму, остановился над люком и прислушался. Бред, конечно. Из погреба ничего слышно быть не могло. Там и так сыро и тихо. Но мне казалось, что если я постою еще минуту, то уловлю какой-нибудь шорох. Как будто под полом кто-то дышит.

Покачав головой, я пошел в коридор, к спальням. Дверь в комнату Ули была приоткрыта, и оттуда пахло детским шампунем.

Уля спала, завернувшись в одеяло как в кокон. Я увидел лишь часть ее челки, и почему-то подумал, что она совсем не должна знать ни про какие слова вроде «онкология», «химия» и «рак». Она должна думать о летних каникулах и о том, какое мороженое ей принесет мама.

А ведь если бы не я, она бы уже сейчас узнала, что мама никогда ничего больше не принесет. И ничего не скажет. И мы бы, может быть, побывали на кладбище, где всегда пронизывающий ветер, и по очереди кинули бы по горсти земли в раскрытую пасть могилы. И комья бы загремели по крышке гроба…

В комнате Риты света не было, но я понял, что она опять не спит, как и прошлой ночью.

– Не спишь?

– Угу. Тоже кошмары? – ответила она после паузы. Голос был ровный, но сухой. И тут же добавила: – А что будет, если раскроется?

– Ну… зависит от. Раньше папа освободится или позже.

– А если…

– Не начинай, – предупредил я.

– …если он вообще не освободится?

– Думал о таком. Тогда… все зря. Ладно, хватит уже. Если бы да кабы.

Я вернулся на кухню и выпил воды прямо из-под крана. Вода была тепловатая, и от нее во рту стало еще хуже.

На улице меня окутала блаженная прохлада. Я прошел по дорожке к сараю, ловя себя на мысли, что стараюсь не шуметь – а ну как Джек залает и дядя Вася проснется.

Замок на сарае щелкнул громче, чем мне хотелось. Я замер, прислушался, но вокруг было все то же – тишина и ночные звуки, которые ничего не значат. Я вошел внутрь, зажег свет.

Морозилка гудела.

Ровно. Уверенно. Как днем. Как будто она вообще не знает, что от нее зависит.