– Пошлите туда кого‑нибудь другого! Почему я?

– Потому что на Авалон сейчас почти невозможно попасть, – пояснил полковник. – Впускают туда крайне неохотно, и только по таким вот приглашениям. Твое после смерти госпожи атташе как раз действительно. Это была первая причина. Вторая: ты знаешь язык, а это нечастый навык. Авалонский у нас особенно не требуется. И причина третья: ты можешь ходить в Хтони. Именно это тебе и придется там делать. Комбинация этих трех факторов просто не оставляет нам выбора.

– Почему их не вытащили раньше? – спросил я. – Вам на них насрать было? Для чего они там? Биоматериал?

– В точку, биоматериал, – полковник пустил в потолок густую струю дыма. – Ты и впрямь не дурак, попаданец‑снага. А не вытащили, потому что не все понимали. А теперь, благодаря тебе, понимаем гораздо больше. Мы не можем позволить им использовать девушек для этой цели. А они скоро пустят их в дело, раз Инвитари Лауранна погибла.

– Что за цель? – спросил я, и полковник вместо ответа бросил передо мной тяжелый картонный веер.

Десятки фотографий, разложенные по годам. Совсем юная девчонка, хорошенькая, как куколка. У нее странно знакомое лицо, но я ее точно раньше не видел. Я бы запомнил, уж очень яркая. Вот она чуть старше, а вот еще старше. Вот она лет тридцати, налитая зрелой женской красотой. А вот она начала стареть, а потом стареть все больше и больше. С последней фотографии на меня смотрела хириль, директриса школы «Галадриэль».

– Сколько между первой и последней фотографиями лет? – спросил жандармский полковник. – Как думаешь?

– Лет шестьдесят‑семьдесят, – уверенно ответил я.

– Пятнадцать, – откинулся он на спинку. – Этой женщине сейчас тридцать два года.

– Да ладно! – у меня даже челюсть отпала. – Ей же на вид лет сто!

– Сами долго этого понять не могли, – поморщился полковник. – Наблюдали ее эволюцию и удивлялись. Думали, прогерия у нее. Есть такая болезнь, когда человек стареет быстро. А потом узнали, что таких женщин несколько. А потом начали открываться эти школы. Вот как‑то так.

– Так что же это происходит? – вытер я вспотевший лоб. – Получается, Маринка вот так же сгниет за десять лет?

– Гораздо быстрее, – невесело усмехнулся полковник. – Если на ее лбу уже стоит печать‑трискелион, жить ей остался год, максимум два. Не больше. Эту хириль лорды эльдаров пощадили, она им хорошо послужила. А вот толпа красавиц, которых привезли в Авалон – это просто мясо, расходный материал.

– Расходный материал для чего? – спросил я. – Кто‑то из них высасывает здоровье и красоту?

– Кому‑то понадобилась чужая жизненная сила, – качнул полковник седой головой. – Те, кто и так живет долго, хотят жить еще дольше.

– На меня могут воздействовать, и я выложу все. Поставить ментальную защиту можно? – прищурился я. – Бабай ведь не единственный резчик в стране. Должен же быть кто‑то еще.

– Не обещаю, но уточню, – задумался полковник. – Это решать не мне.

– А ваша резидентура в Авалоне чем занимается? – спросил я.

– У тебя допуска к этой информации нет, – с каменным лицом сказал он.

– Понятно, – поморщился я. – Когда я туда полечу?

– Завтра ты едешь в Москву, – ответил он. – Ротмистр передаст тебя другому ведомству. Это они решат. У тебя есть целый вечер, чтобы привести свои дела в порядок. Вот твой паспорт.

– Вольт Петрович Баширов? – в неподдельном изумлении смотрел я на него. – Вы сейчас серьезно?

– А что не так? – удивился жандарм. – Хорошая фамилия. Я ее сам придумал.

Я поднял глаза к потолку, пытаясь разглядеть там хохочущего демиурга, который соединил два наших мира незримой пуповиной. Может, это бог Локи? Только у него такое дебильное чувство юмора. А еще у меня в груди шевелился червячок. Он всегда там шевелится, когда меня пытаются поиметь. Среди полковников‑особистов редко встречаются недалекие люди. Жизнь показывает, что даже подполковники из этой службы иногда бывают весьма неглупы…

Эта Москва была похожа на мой город лишь наличием Кремля. На этом сходство заканчивалось. Тут тоже есть Павелецкий вокзал, но он совершенно непривычного вида, какой‑то прянично‑лубочный, как и многое вокруг. Слева от него стоят ларьки, торгующие ордынской шаурмой. Видимо, шаурма у вокзала – явление неизменное, как восход солнца. Все остальное для меня оказалось совершенно непривычным. Как и во многих других городах, в Москве были опричные районы, районы земские, аристократические юридики и даже свой сервитут, забравшийся глубоко под землю.

Опричные территории располагались выше десятого этажа. Там цвели сады, летали ультрасовременные аппараты и невиданные птицы, выведенные магами‑химерологами. Жизнь там била ключом, и она явно на десятилетия обгоняла Воронеж, в котором жил я. Ничего подобного той технике, что летала у меня над головой, я просто никогда не видел. Ниже располагалась земщина с ее обычными спальными районами, собранными из панелек, промышленными зонами и торговыми центрами, вечно заполненными людьми. Красная площадь похожа на привычную мне, но памятника Минину и Пожарскому нет ввиду отсутствия таковых в истории отечества. Смутное время в этой реальности не случилось, а потому Кузьма Минин так и проработал старостой в Нижнем, а князь Пожарский остался боярином из второго эшелона. Эти имена даже историкам неизвестны.

Не было здесь Мавзолея и, что особенно приятно, бронзовых фигур одного великого скульптора в Александровском саду. Он, кстати, сейчас Иоанновским называется. И да, закопать пятиэтажный торговый центр под землю тут никому и в голову не пришло. Адекватные все‑таки люди живут в этой Москве.

Время у нас есть, а потому мы с сопровождающим ротмистром Чердынцевым решили прогуляться по столице. Что еще делать двум провинциалам, только что сошедшим в поезда? Ротмистр не был в столице лет десять, а я и вовсе никогда. Вот и смотрели во все глаза. И он, и я.

– Раньше такие тарелки над головами не летали, – поежился он, разглядывая высоты опричнины, куда вход посторонним был заказан. – А ну, как на голову упадет!

И впрямь, летающие тарелки перемещались с инопланетной грацией, плавно огибая небоскребы и приземляясь на крышах. Как это уживалось с фактическим наличием крепостного права с Юрьевым днем вместе, я понять так и не смог. Видимо, эта реальность развивается по какому‑то своему пути, сильно отличного от того, к чему я привык. Я успел приспособиться к порядкам в своем сервитуте, но есть ведь места, где таких, как я, считают обычными животными. Арагонское королевство, например. Да и эльфы – те еще ксенофобы. Странный он, этот Мир Тверди. Я не скоро еще к нему адаптируюсь.

– Пойдем пешком? – вопросительно посмотрел на меня Чердынцев. – Тут напрямки можно. По Малой Бронной, мимо Патриарших на Большую Садовую и выйдем.

– А и пойдем, – кивнул я и невзначай спросил. – На Патриках дорого, кстати?

– Да не то слово, – поморщился ротмистр. – Чтобы служивому человеку в тамошний ресторан зайти, нечего и думать. Все жалование оставишь, да и не хватит еще.

А вот и они, Патрики! Самое пафосное место мира… Да что там мира! Самое пафосное место Москвы раскинулось перед ними во всей своей паскудной красе. Оно очень, очень, очень похоже на мой прошлый мир. Я встал, как вкопанный, переживая состояние дежавю. Толпы людей в поддельных брендах из Сан‑Себастьяна и с копиями дизайнерских сумок вместо привычных авосек дефилировали туда‑сюда, с плотоядным интересом поглядывая на паренька с микрофоном. Его снимал другой паренек, используя вместо камеры какой‑то безымянный телефон.

Я, раскрыв рот, пялился на него и на какую‑то девчонку, которая прошла мимо уже восемь раз, лишь бы только ее остановили. В голове у меня созрела мысль: а не разыграть ли мне провинциального особиста. А разыграю, пожалуй…

– Ох, посмотри! – толкнул я ротмистра. – Это же Она!

– Кто она? – непонимающе глянул на нее Чердынцев. – Девка как девка. Страшная только до жути. Приснится такая, заикаться начнешь.