Я достал телефон и набрал номер нашего нового градоначальника. Надо ли говорить, что выборы прошли на ура, и по точно тому же сценарию, что и прошлые. Самоотвод альтернативных кандидатов, фура бухла и единодушный вопль населения: «Любо!». Минеральный состав почвы за три месяца не изменился ничуть, так с чего бы меняться выборному процессу. Именно поэтому я туда и не хожу. В трубке сначала послышались длинные гудки, а потом недовольный рыкающий голос.

– Что‑то срочное?

– Приходили ко мне, – коротко сказал я.

– Кабак «Версаль», семь тридцать вечера, – отчеканил Флэш и отбил звонок.

– Фу ты, ну ты! Пальцы веером, сопли пузырями. Какие мы стали деловые, как избрались, – сказал я отключенному телефону, и аппарат поддержал меня молчаливым согласием.

«Версаль» – это тот самый сервитутский ресторан, где мы в первый раз встречались с Лилит. Зеркала, красный бархат, лепнина и много, очень много хрусталя. Флэш сидел в отдельном кабинете и мою недовольную физиономию рассмотреть успел.

– Чего кислый такой? – спросил он. – Неужели интерьер не нравится? Роскошное же место.

– Ноги выдернуть тому, кто это делал, – совершенно искренне сказал я. – Ты знаешь, как называют коренных жителей Воронежской губернии?

– Знаю, – хохотнул Флэш. – Жлобами. А что?

– Да то, – пояснил я. – Жлоб – это не место рождения. Жлоб – это состояние души. Оно подразумевает под собой любовь к бросанию мусора мимо урны, к носкам под сандалиями и к пенопластовой лепнине в больших количествах.

– Ладно лепнина, а носки‑то тебе что сделали? – удивился Флэш, который почему‑то немного покраснел.

– Ничего не сделали, – пожал я плечами. – Ко мне тут жандарм приходил. Спрашивал про убийство в Зоотерике. Я сказал, что ничего не знаю. Я и правда ничего не знаю.

– А почему он именно к тебе пришел? – звериная морда мэра окаменела.

– Из‑за эльфийки, – ответил я. – Приходила вчера одна фифа, заказала зелье. Я так понял, что они это как‑то связывают. Собственно, у меня все. Доклад окончил.

– Поня‑ятно, – протянул Флэш. – Спасибо, что курсанул, Вольт. Я бы и так об этом узнал, но тогда это уже с твоей стороны косяк был бы. Да, у нас есть проблема, и мы ее успешно решаем. Поэтому рот держи на замке.

– У меня шкурный вопрос, – набрался я наглости. – Что с ливером делать будем? Кому сдаем теперь?

– Для тебя ничего не меняется, – ответил Флэш после раздумья. – Мул придет по графику. Не вздумай начать носом по сторонам водить. Это наш сервитут.

– Как скажешь, – не стал спорить я. – Просто хотелось прояснить вопрос. Хорошего вечера!

– И тебе, – ответил ягуар, который погрузился в какие‑то свои мысли. Ему уже было не до меня.

Я пошел в сторону дома, улыбаясь закатному солнышку. Настроение у меня лучше некуда, и для этого есть все основания. Раньше я был молод и красив, а теперь еще и богат. Шесть косарей на кармане за один день! Лепота! Ой, а кого это несет мне навстречу?

Элеонора Павловна и наш урук Чака идут под ручку. Она в вечернем платье, на шпильках и с маленькой сумочкой. Он – в костюме и в галстуке. А я не знал, грешным делом, что на уруков тоже костюмы шьют. В руках нашего технолога – небольшой, но весьма затейливый букет. Она слушает Чаку с мечтательной улыбкой, а он бережно ведет ее так, чтобы каблук не попал в выбоину на асфальте. Тут неподалеку кафе «У Вахтанга», именно туда они и направляются. Я ведь сам для них лучший столик забронировал.

Двор пропустил меня с ласковым лязгом ворот. Штырь, который дежурил сегодня на стене, приветливо махнул рукой. Для него подежурить всю ночь – немыслимое счастье. Они же ввосьмером живут в однушке. Он дежурил бы чаще, но жена не дает. Его старший помет в количестве двух выживших бесенят, резвился на детской площадке, громко обсуждая, как бы сдать оную в металлолом. Судя по матерным комментариям, площадку сделали на совесть, и усилиям двух малышей она поддаваться не собиралась. Джессика качалась на качелях, а Крыс ее толкал. Качели делали «солнышко», девчонка визжала от счастья, а у меня от страха за нее чуть сердце не оборвалось. Впрочем, волновался тут я один. Отец равнодушно взирал на творящееся безобразие со стены, а мать, не менее равнодушно – с лавочки. Мы, снага‑хай, не самые лучшие родители на свете.

– О! Дядя Вольт! – заорал Крыс и тут же бросил сестру, помчавшись ко мне. – Двадцатку гони!

– За что это, Крыс? – удивился я.

– За информацию нах, – важно ответил мальчишка. – И я больше не Крыс. Я Зигфрид.

– Кто? – до глубины души поразился я.

– Зигфрид йопта, – важно повторил тот. – Ты что, глухой нах? Крыс – лоховское имя. Зигфрид намного круче. Гони лавэ, а то не скажу, кто тебя дома ждет.

– Ну и не говори, – сказал я и пошел к подъезду, сопровождаемый привычным:

– Ну ты и жмот нах! А еще фонтан зажал!

Я подошел с собственной двери, достал пистолет и, стараясь не шуметь, повернул ключ в замке. Я изобразил агента 009, картинно прицелившись в человека, который спокойно сидел в моем кресле и шутливо поднимал руки.

– Сдаюсь! Сдаюсь!

– Господин ротмистр! – прорычал я, пряча оружие. – Вы никогда не слышали про неприкосновенность частной жизни?

– Не слышал, – совершенно искренне удивился он. – А что, в нашем богоспасаемом отечестве какой‑то новый закон приняли? Да нет, быть такого не может. Нам на планерке обязательно довели бы. Как ты сейчас сказал? Неприкосновенность частной жизни? Это даже звучит нелепо. Хорошая шутка, Вольт, я оценил. Господам офицерам за ужином расскажу, они от смеха бока порвут. У меня к тебе, собственно, несколько вопросов…

Ротмистр Чердынцев вывернул меня наизнанку. Его несколько вопросов затянулись на пару часов. Я уже и зевать демонстративно начал, вежливо намекая гостю, что пора бы и честь знать. Но он не унимался, выясняя малейшие подробности про мой визит в Рамонский замок, про бои на арене и про мое посещение школы. Этот разговор он даже записал на диктофон, видимо, не надеясь на свою память. После этого он поднялся и произнес ставшую уже сакраментальной фразу.

– Из города не уезжать, телефон держать включенным. Мы с тобой не прощаемся.

– А можно узнать… – спросил было я.

– Нет, – ответил этот душа‑человек и закрыл за собой дверь. Вот и поговорили.

Следующая неделя у меня была выходной, на смену заступила тетка Валя. А я решил сходить в лес по грибы да по ягоды. Учитывая, что иммунитет к Хтони есть только у меня, то конкуренцию в этом деле мне могли составить лишь безбашенные торчки и хорошо экипированные команды охотников. Именно такую я и встретил неподалеку от опушки Хтони, выкапывая крупный корень женьшеня, который неведомыми происками магии стал расти в нашем лесу.

– Вольт! – дядя Вася, муж Валентины, смотрел на меня квадратными глазами. – Уходи отсюда, быстро! Мы белку засекли на дереве. Она тебе горло вырвет!

– Не вырвет, сказал я. – Я ей орешков принес.

– А хтонолосю что принес? – заржал один из охотников, крепкий мужик лет тридцати с металлом вместо левой половины головы. – Яблочко?

– Морковку, – укоризненно посмотрел я на него и достал из лукошка означенный корнеплод. – Хтонолоси и алени больше всего любят морковку. Охотник, а простых вещей не знаешь!

– Да он на всю голову больной! – просипел третий охотник, могучий, почти квадратный кхазад. – В Хтонь один сунулся, да еще и с одним пистолетом.

– Это ты больной, Фриц, – пояснил Василий. –. Это же Вольт, аптекарь, который чемпиона на арене завалил. И это он нам велел одних курвобобров стрелять. Мы сейчас поднимаем втрое от прежнего, и ни одна тварь за последние ходки не напала. И это он у нас товар берет. Ты ничего не хочешь ему сказать?

– Прости, Вольт, – повинились охотники. – Слышали за тебя. Респект и уважуха, братан.

– Если он говорит, что хтонолось морковку любит, значит, сука, он ее любит, – продолжил Василий. – Понял?