Есть ему тоже пока не хотелось, но чаю испить после пробуждения – святое дело. Чай Михалыч пил обстоятельно, попутно мусоля вчерашнюю газету. Телевизор в лесном поселке ловил только пару каналов, до того восторженно‑патриотических, что даже настоящий патриот смотреть их не мог. Скулы сводило. Особенно бесила его одна ведущая, которая с такой яростью обличала врагов отчества, что Михалыч пару раз ходил снимать порчу.

– Да чтоб тебя лихоманка побила, скверная баба, – вздрогнул лесник, пугливо отложив пульт в сторону.

Первый глоток обжигающей волной прокатился по пищеводу и поселил в центре Михалычева пуза приятный ком тепла. Второй, третий, четвертый. После пятого Михалыч переставал придумывать казни для соседского петуха. Жизнь понемногу налаживалась.

– Это что такое? – вскинул он голову. – Шум какой‑то? Почему шум?

Михалыч встал и вышел на крыльцо, непонятно зачем приложив ладонь ко лбу. Темень на улице непроглядная, а фонарей у них в поселке отродясь не водилось. Нет, не показалось. Шелест мощных двигателей не спутаешь ни с чем. Едет целая кавалькада. А куда едет? Да прямо в лес.

– Что за херня тут творится? – изумился Михалыч, разглядывая в свете фар плавные обводы незнакомых, но явно очень дорогих машин. Он даже названий их не знал.

Машины прошелестели мимо, едва слышно взрыкивая электрическими движками. Вымесив осеннюю грязь до состояния домашней сметаны, они скрылись в темноте без следа. Михалыч ругнулся, зашел в дом и начал одеваться по‑походному. Высокие сапоги, теплая камуфляжная куртка и старенький карабин. Потом вышел на двор, вывел служебную таратайку и поехал следом. Дело привычное.

В открытое окно ворвались запахи листвы, мокрой земли и сосновой хвои. Михалыч любил эти запахи больше всего на свете. Он вдыхал их полной грудью, выдыхая пулеметной очередью матюков.

Богатая молодежь то и дело приезжала в лес побезобразничать, пострелять и порезвиться с девками той породы, коих в деревне называли козами, шлёндрами и потаскухами. Но сегодня что‑то шло не так. Во‑первых, для потрахушек на природе уже холодно, а во‑вторых, рано слишком. Чем можно заниматься ночью в промозглом осеннем лесу?

– На лесное кладбище поехали! – простонал Михалыч, ударив кулаком по ничем не повинному рулю. – Вот сволота городская! Да что же вам неймется!

С кладбища он гонял дурных людишек не раз. Правда, в последний раз это случилось так давно, что проклятого петуха еще мамка не снесла. Больше десяти лет точно. То ли слабые маги, то ли обычные придурки приезжали в сердце леса и начинали проводить какие‑то чудные ритуалы. Пару раз дело кончалось увещеваниями, один раз выстрелом в воздух, а последнюю компанию выдворяли опричники, которые вежливо приказали сотрудникам лесной охраны не вмешиваться. Мол, сами разберутся. Михалыч и не вмешивался. Вспомнил только, что та компания тоже на дорогих машинах приехала.

– Вот зараза! – прошептал лесник, глядя, как машины парковались на лесной поляне, аккурат рядом с кладбищем.

Михалыч привычно сунул руку, чтобы взять рацию и похолодел. Он же ее в ремонт отдал, а новую оставил дома, позабыв про нее впопыхах.

Лесник вздохнул, кроя последними словами соседскую живность, недостатком сна лишившую его памяти, и загнал машину в кусты. Вышел, потянулся и набросил ружьишко на плечо. Придется так разбираться.

Лесную поляну, утыканную покосившимися крестами, заливал слепящий свет фар. Гостей оказалось десятка полтора. Двое из магов, а остальные прислуга ихняя. Маги забавные и явно неместные. Тут, под Воронежем, желтые сапоги у дворян не в моде. Это на западе такое в чести, у шляхты тамошней.

– Скверно, – проворчал Михалыч, видя приготовления к колдовскому ритуалу.

Точно, ритуал. Даже сомнений нет. Один нарушитель вымерял шагами расстояние между могил, второй шел за ним, втыкая в указанные места закопченные светильники, а третьи валяли дурака, делая вид, что бдительно охраняют первых двух.

– Та‑ак, господа маги пожаловали, – обреченно вздохнул Михалыч.

Потомственный лесник обладал двумя не слишком приятными качествами: ленью и ослиным упрямством. Ехать за подмогой было лень, а бросить все как есть не позволяло свойство характера, достойное означенного представителя семейства лошадиных. К тому же Михалыч не терпел, когда в его лесу гадили пришлые.

Да, это его лес. Он родился здесь, и отец тут родился, и дед. Он его хранил столько лет, высаживал, больные деревья убирал, браконьеров ловил…

Пойду разгоню их, подумал Михалыч. Не убьют же они меня, в самом‑то деле. А не послушают, уеду и вызову милицию. Они их мигом образумят.

– Кхе‑кхе! – вышел он к людям, и те повернулись к нему, озадаченно замолчав.

– Надо же, пришел, – удивленно посмотрел на него лысый, как колено здоровяк с шеей борца. – Вовремя.

– Я лесник здешний, – спокойно сказал Михалыч. – А вот вам, господа хорошие, здесь чего понадобилось?

– Замри, – отмахнулся лысый и не удостоил его больше своим вниманием.

– Под статью захотели, молодые люди? – удивился лесник, понимая, что даже пальцем пошевелить не может. – Так я оформлю мигом. Их сразу три. Нарушение режима в государевом заповеднике, нападение на сотрудника при исполнении и глумление над усопшими. Документики попрошу!

– Уйми его, Ярёма, – послышался раздраженный голос. – Всякое быдло будет еще мешать.

– Да вы тут совсем оборзели? – вызверился Михалыч. – Я на службе! Имею право оружие применить!

Он попытался шевельнуться, но упал, пронзенный острой болью. Внутренности скрутило в тугой ком, а по венам будто кислота побежала. Михалыч забился в судорогах, завыл и заскрежетал зубами. В многострадальной голове лопнул огненный шар, пронзивший огнем до кончиков пальцев. А за ним еще, и еще…

– Все, Ярема, хватит, – послышался недовольный голос. – Не увлекайся. Убьешь еще дурака.

– Да вы чего творите‑то?

Михалыч, пошатываясь, поднялся на ноги. Ружье он использовал как костыль, даже не думая применить его по назначению. С такими людьми ружье не поможет. Он почувствовал это своей истомленной самогоном печенкой.

– Нападение при исполнении… – прохрипел он. – Каторжные работы от пяти до десяти… Уложение государево… Я доложу…

Да, упрямством Михалыча мог гордиться призовой ишак, иначе лесник уже давно бежал бы отсюда, сверкая пятками. Но тут он закусил удила, глядя в глаза одному из потешных панов в желтых сапогах. Мужчина лет тридцати с круглым лицом, украшенным щегольской эспаньолкой, вблизи потешным вовсе не казался. Он казался страшным.

У Михалыча в груди все сжалось в нехорошем предчувствии. Он, отслужив в опричном полку, не раз в Хтонь ходил, с тварями тамошними бился. Да и здесь кабана брал и волка… Только вот этот господин куда хуже. Презрительный взгляд серых глаз проморозил лесника до самых костей. Такой взгляд бывает только у душегубцев, которым человека убить, что муху прихлопнуть. Михалыч обмер, а между лопаток потекла предательская ледяная струйка.

– Да ты никак не уймешься, хлоп? – удивился маг, а потом посмотрел на перстень, сияющий ровным опаловым светом, и протянул. – А ведь не врет. Доложит. Надо же, до чего наглый скот в центральных губерниях проживает.

– Не стану докладывать, – торопливо заговорил Михалыч, который вмиг все понял. – Богом прошу. Не губите!

– Не выйдет, хлоп, – с сожалением протянул маг. Он щелкнул пальцами, снова превратив лесника в статую. – Не отпущу я тебя никуда. Власть свою захотел показать, пся крев? Так тут нет ее, власти твоей. Тут только моя власть и брата моего. Ты просто не понимаешь, куда влез. Сегодня у сиятельного Яна‑Альбрехта Радзивилла вторая инициация должна пройти. Это место по старым книгам вычислено. Малый парад планет сегодня. Ты, наверное, и не знаешь, что это такое. Откуда деревенскому быдлу про такое знать.

– Знаю, почему бы мне не знать, – осмелел Михалыч. – Газеты читаем, хоть и в лесу живем. Редчайшее сближение Венеры, Юпитера и Марса происходит. Даже показать могу. Эти звезды сейчас хорошо видны.