Когда я вышла во двор и увидела его — впервые после той ночи — я остановилась. Он стоял на балконе в чёрном камзоле с золотым гербом на груди, его волосы были всё такими же тёмными, а глаза — жёлтыми, как у дракона. Он не изменился ни капли. Всё так же смотрел вдаль, как тогда, на балу, где я впервые его увидела, и в этой красоте читалась та же ледяная отстранённость.

И я ненавидела его за это.

Сердце забилось так быстро, что заложило уши, но я не могла отвести взгляд — странное чувство сковывало меня. Видеть того, кто был моей жизнью и моей смертью, того, кто держал моё сердце в руках и раздавил его. Он повернул голову и посмотрел вниз — прямо на меня. Наши взгляды встретились.

Я замерла, зная, что должна опустить глаза, притвориться безликой служанкой, что я никто, просто Эйна. Но я не могла. Я смотрела на него, и он смотрел на меня — мгновение, второе, третье. Я видела, как бледнеет его лицо, как пальцы впиваются в перила балкона так сильно, что кости белеют. Он почувствовал что-то — узнал что-то, пусть и не осознал.

Но потом он покачал головой, словно отгоняя наваждение, и отвернулся.

Я выдохнула, чувствуя, как воздух возвращается в лёгкие. Он не узнал меня — не мог узнать в этом теле. Но он почувствовал. Этого было достаточно. Я улыбнулась и пошла обратно в людскую, оставляя за спиной смех, крики и пьяные песни — они готовились к свадьбе. К свадьбе лорда, сжегшего меня и обещавшего защищать и любить до конца своих дней. Какой сюр.

Он не женится. Я не позволю.

У входа в людскую я остановилась и посмотрела на свои руки. На кончиках пальцев — чёрный, сухой пепел. Самый настоящий пепел. Я улыбнулась шире.

— Я вернулась, — прошептала я. — Я нашла тебя.

И шагнула в темноту.

Я вернулась в людскую и села на тюфяк.

Ноги дрожали. Руки дрожали. Всё тело тряслось, и я не могла с этим ничего сделать. Я сжимала пальцы в кулаки, смотрела на них и ждала, пока дрожь утихнет. Но она не утихала. Она шла изнутри — из той части меня, которая всё ещё горела на костре.

Перед глазами стояло его лицо. Он смотрел на меня с балкона, и я чувствовала, что он меня не узнал.

Не узнал — но почувствовал.

Я сидела на тюфяке, обхватив колени руками, и пыталась дышать. Глубоко. Ровно. Как учила себя когда-то — в те времена, когда меня ещё звали Сафирой, и я боялась только темноты и грозы. Сейчас я боялась другого. Я боялась, что он не узнает меня никогда. И боялась, что узнает слишком быстро.

— Эйна, ты чего? — Мара присела рядом. — Ты белая, как простыня.

— Голова кружится, — ответила я. Я слышала свой голос — чужой, тонкий, слабый. Не мой. Голос Эйны. Голос служанки.

— Я же говорила — лежи, — покачала она головой. — Ты упала с лестницы. У тебя сотрясение. Госпожа целительница сказала, что ты должна отдыхать как минимум три дня. Три дня, Эйна! А ты уже встаёшь и шатаешься по замку.

— Госпожа целительница? — переспросила я. — Кто она?

— Ну, она лечит всех слуг в замке, — пожала плечами Мара. — Живёт в северном крыле, у неё своя лечебница. Она добрая, но строгая. Если она сказала отдыхать — значит, отдыхай. Иначе она рассердится, и тогда нам всем будет плохо.

— Почему?

— Потому что она единственная, кто лечит нас бесплатно, — сказала Мара. — Если она разозлится на тебя, потом придётся платить городскому лекарю, а у нас нет таких денег. Так что лежи и не вставай.

Я смотрела на неё и понимала, что она говорит правду. Эйна была бедной служанкой, у которой не было ни гроша за душой. У неё была только эта комнатушка, этот тюфяк и работа на кухне.

Но я была не Эйной.

Я была Сафирой.

А Сафира никогда не слушалась целительниц.

— Сколько мне лет? — спросила я.

Мара удивлённо моргнула:

— Двадцать два. Ты что, правда ничего не помнишь?

— Почти ничего, — соврала я. — Только то, что упала. И что мне больно. Расскажи мне о замке. О хозяевах. О том, кто здесь живёт.

Она вздохнула, устроилась поудобнее и начала говорить. Я слушала её и пыталась представить, какой была жизнь Эйны до того, как я заняла её тело. Три года на кухне, тяжёлая работа, ранние подъёмы, поздние отбои. Она была незаметной, как все служанки. Её не замечали. Она не жаловалась. Она просто жила.

Я смотрела на свои руки — тонкие, бледные, с мозолями на пальцах. Это были руки человека, который привык работать. Я попыталась вспомнить свои старые руки — нежные, ухоженные, с длинными пальцами, которые никогда не знали тяжести. Это была другая жизнь. Другая женщина.

— А кто хозяин замка? — спросила я — Король Эван, — сказала Мара, как само собой разумеющееся. — Глава клана Пепла. Он правит южными землями. И восточными тоже. Он стал королём очень давно — ещё до того, как моя бабушка родилась. Говорят, он дракон. Настоящий.

Я сжала пальцы в кулак.

— А что с кланом Севера? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Мара понизила голос, хотя вокруг никого не было:

— Они воевали триста лет. Клан Пепла и клан Севера. Говорят, король Эван хотел сжечь их дотла после того, как… — она запнулась, — ну, ты знаешь, после того, что случилось с той женщиной. Его истинной парой. Её сожгли на костре. По приказу короля Севера. И Эван поклялся отомстить. Он почти уничтожил их. А они — почти уничтожили его. Кровопролитие длилось столетиями. Никто уже не помнил, с чего всё началось. Но все помнили, что надо убивать.

Я слушала, и внутри меня поднималось что-то горячее, тёмное. Я знала. Я помнила, как он смотрел на меня, когда я горела. Он плакал. Он хотел броситься в костёр. Но он не сделал этого. Он решил жить. Он решил мстить.

— А теперь? — спросила я.

— Теперь они устали, — сказала Мара. — Оба клана. Слишком много смертей, слишком много вдов, слишком много сирот. Они почти истребили друг друга. И тогда они решили заключить мир. Политический брак. Король Севера выдаёт свою дочь за главу клана Пепла. И они заключают союз.

Мара говорила это так обыденно, будто рассказывала о погоде. А я стояла и смотрела на неё, и внутри меня всё дрожало. Он женится завтра. На моей сводной сестре. На дочери человека, который приказал сжечь меня заживо. На той, кого они любили по-настоящему.

— Невесту зовут Айлин, — добавила Мара. — Говорят, она очень красивая. И очень молодая. Ей всего восемнадцать. Представляешь? Мне двадцать два, я уже старуха по сравнению с ней.

Она засмеялась, но я не слушала. Я смотрела в одну точку, чувствуя, как в груди разрастается пустота. Триста лет войны. Триста лет крови. Триста лет, как он мстил за меня. И теперь — он женится на моей сестре. Чтобы остановить кровопролитие. Чтобы спасти свой клан. Чтобы выжить.

Айлин. Моя сестра. Та, которую они вырастили, пока меня сжигали. Та, которую они любили по-настоящему.

Я сжала пальцы так, что ногти впились в ладони.

— Завтра, — сказала я, и улыбнулась уголками губ. — Значит, завтра я увижу свою сестру.

Мара удивлённо моргнула.

— Твою сестру?

Я промолчала. Я просто смотрела в одну точку, чувствуя, как внутри меня закипает то, что я носила в себе триста лет. Ненависть. Боль. Жажда мести. Он мстил за меня триста лет. Он почти уничтожил их. А теперь женится на дочери моего врага. Чтобы спасти свой клан. Чтобы выжить.

— Завтра, — повторила я.

У меня было время до завтра. пол.

— Я хочу на кухню, — сказала я.

— Ты уверена? Госпожа целительница сказала, что тебе нужен покой. Три дня. Она сказала, что голова должна отдохнуть.

— Мне нужно привыкнуть, — сказала я. — Я ничего не помню. Мне нужно, чтобы тело вспомнило, кто я. Если я буду лежать, я никогда не вспомню.

Мара с сомнением посмотрела на меня, но кивнула.

— Хорошо. Но если тебе станет плохо — сразу скажи. Я отведу тебя к госпоже целительнице, даже если она будет ругаться.

На кухне было шумно и жарко. Пахло жареным мясом, хлебом и потом. Кто-то ругался, кто-то смеялся, кто-то бил ножом по разделочной доске так, что щепки летели во все стороны. Повариха — огромная женщина с красным лицом и громким голосом — командовала служанками, как генерал на поле боя.