— Я вернусь, — прошептала я.

Он дернулся. Я видела, как его тело сотрясают рыдания, как он делает шаг вперед. Но чья-то рука схватила его за плечо. Кто-то удерживал.

Я видела, как он рвется в огонь. Как хочет умереть вместе со мной.

Но он не сделал этого.

Он стоял и смотрел, как я горю. Потому что был слаб. Потому что был трусом. Потому что любил меня, но недостаточно, чтобы пойти против всех.

Я смотрела на него, пока могла различать черты. Запоминала его лицо, глаза, сжатые губы. Запоминала таким — слабым, предавшим, трусливым.

— Я вернусь, — повторила я. — Найду тебя. В каждой жизни. В каждом теле. Буду искать всегда.

Пламя взметнулось выше. Огонь пожирал платье, волосы, кожу. Боль была невыносимой — она заливала всё тело, и мне хотелось закричать.

Но я не кричала.

Я улыбалась сжимая зубы.

Я смотрела на них — на свою толпу, на своих убийц. На тех, кто кричал «сжечь ведьму». На тех, кто бросал камни. На тех, кто предал меня.

— Вы победили сегодня, — заорала я. — Но я вернусь. И когда вернусь — вы все заплатите.

Пепел поднимался в небо. Кружился, смешивался с дымом, уносился ветром. Он был повсюду — в волосах, на коже, в легких.

Он стал частью меня.

И я знала — это не конец.

Я проваливалась в темноту, и перед глазами всплывала одна картина: его лицо, его руки, его глаза, полные слез.

Он смотрел на меня и шептал:

— Прости.

Я улыбнулась в последний раз.

— Я вернусь.

И пепел окутал меня целиком.

Сознание вернулось резко — как удар, как нож, вонзаемый в грудь, чтобы проверить, жива ли ты.

Я открыла глаза и несколько мгновений просто смотрела в низкий, тёмный, покрытый копотью потолок. Где-то ритмично капала вода, воздух был пропитан гнилой соломой, сыростью и ещё чем-то кислым — то ли прокисшим молоком, то ли просто бедностью, въевшейся в эти стены. Я лежала на чём-то жёстком, и каждая клетка тела ныла так, будто меня переехала телега или сбросили с высокой лестницы.

Я попыталась шевельнуться, но тело слушалось плохо: губы пересохли, веки слипались, а в голове гудело так отчаянно, словно там поселился целый разъярённый улей.

Где я? Последнее, что осталось в памяти, — огонь, крик, его лицо и пепел. А потом — пустота. Темнота, которая длилась столетия или всего лишь миг — я не могла сказать наверняка. Время утратило смысл, растворилось в той бездне, куда я провалилась.

— Очнулась? — голос прозвучал совсем рядом.

Я с трудом повернула голову. Надо мной склонилась девушка лет семнадцати в простом сером платье, с тёмными растрёпанными волосами и встревоженными карими глазами. Она смотрела с любопытством и лёгким испугом, точно не знала, стоит ли радоваться моему пробуждению.

— Ты упала с лестницы, — сказала она. — Помнишь?

Я хотела ответить, но из горла вырвался только хрип.

— Пить, — выдавила я по слогам. Голос был чужим — тонким, слабым, не моим.

Девушка быстро поднесла к моим губам кружку. Вода — тёплая, с железным привкусом — обожгла горло, но я пила жадно, будто это был нектар, и не могла остановиться, пока глиняное донышко не стукнуло о зубы.

— Тише, тише, — сказала она, забирая пустую кружку. — Поперхнёшься.

Я откинулась на спину и уставилась в потолок, пытаясь собраться с мыслями. Голова гудела, горло саднило, всё тело ныло, словно я неделю таскала камни на строительстве замковых стен.

— Где я? — спросила я. Голос всё ещё хрипел, но слова уже складывались в осмысленные фразы.

— В замке, — ответила девушка. — В людской. Ты упала вчера. Мы думали, ты умрёшь — слишком высоко упала.

— Как меня зовут?

Она удивлённо моргнула и на мгновение замялась.

— Ты что, память потеряла? Ты — Эйна. Ты здесь уже несколько лет, служанкой работаешь.

Я закрыла глаза, чтобы скрыть прокатившуюся по лицу дрожь. Эйна. Не Сафира. Эйна. Годы в этом теле, в этом замке, среди этих людей — и я ничего не помнила, кроме огня.

— Эйна, — повторила я, пробуя имя на вкус. Оно звучало как камень — чужое, холодное, не моё.

Я села на кровати — или на том, что её заменяло. Голова закружилась, и пришлось замереть на мгновение, пережидая, пока звон в ушах утихнет. Оглядев комнату, я увидела маленькое, грязное помещение с низким потолком, старый тюфяк в углу, грубый деревянный стол с пустой кружкой и серую тряпку на стене, которая некогда была платьем. Всё здесь казалось чужим — серым, бедным, выцветшим, и я не узнавала ни одной вещи.

Но замок я узнала.

Я почувствовала его, едва очнувшись — его стены, его запах, его каменную, ледяную душу. Это был его замок. Тот самый, где я жила, когда он клялся мне в вечности. Тот самый, где меня предали. Где сожгли.

Мои пальцы сжались в кулак, и по телу пробежала дрожь — не от холода, а от ярости, копившейся всё то время, что я провела в бездне.

— Ты точно в порядке? — спросила Мара, вглядываясь в моё лицо. — Может, полежишь ещё?

— Нет, я встану.

— Вставай, если сможешь, — она пожала плечами. — Но сегодня у всех выходной, так что работать не надо. Свадьба завтра — господин Эван женится, все готовятся.

Сердце остановилось на миг, а затем забилось с удвоенной силой. Эван. Он женится. После того, как сжёг меня на костре. После того, как обещал искать меня. И теперь берёт в жёны другую.

— На ком? — спросила я, и голос мой прозвучал тихо, но жёстко.

Мара удивлённо моргнула, словно не ожидала такой остроты от тихой служанки.

Мара удивлённо моргнула, словно не ожидала такой остроты от тихой служанки.

— На дочери короля Севера, — ответила она. — Говорят, красивая. Но это политика. Он давно должен был жениться, а всё ждал кого-то. Идиот, наверное, хотя какой он идиот — самый могущественный лорд в этих землях. Говорят, он вообще дракон. Настоящий.

Я молчала, но внутри меня всё перевернулось.

На моей сестре.

Я смотрела на Мару, но не видела её. Я видела только то, что всплывало в памяти, как обломки корабля, который затонул сотни лет назад. Король Севера. Мой отец. Он купил меня на рынке рабов, когда мне было семь. Он сделал меня своей дочерью, дал мне имя, воспитал, обучил. А потом приказал сжечь меня на костре. Потому что я влюбилась в дракона. Потому что я была истинной для врага.

И теперь — он выдаёт свою настоящую дочь за моего истинного.

Я зажмурилась на мгновение, прогоняя подступившую тошноту. У них родилась своя собственная дочь. Пока я горела, пока я ждала смерти, пока я умирала в агонии — у них родилась дочь. Та, кого они не продали, не выкупили, не предали. Та, кого они любили по-настоящему.

Я открыла глаза, и лицо моё было спокойным.

— Свадьба завтра? — спросила я, даже не узнавая свой голос.

— Да, — кивнула Мара. — Все готовятся.

Я кивнула. И улыбнулась.

Здравствуй, сестра.

— Эйна, ты вся бледная, — заметила Мара.

— Всё в порядке, — отрезала я и поднялась на ноги.

Ноги дрожали, но я стояла — босая, на холодном каменном полу, в одной рваной рубашке. Оглянувшись, я спросила, где моя одежда. Мара махнула на серую тряпку у стены — грубое, потрёпанное платье без пояса, единственное, что у меня было. Я надела его, и пальцы дрожали, когда я затягивала шнуровку. Я чувствовала себя не в своей коже: это тело было маленьким, худым, с бледными руками и тонкими запястьями, а волосы — тёмными, спутанными, как у всех служанок, — не имели ничего общего с моими прежними светлыми локонами цвета спелой пшеницы.

Но глаза остались моими. Глаза никогда не врут. И я знала, что если кто-то посмотрит в них, то увидит не Эйну, а Сафиру.

— Куда ты? — окликнула Мара, когда я направилась к двери.

— Осмотрюсь, — ответила я. — Я ничего не помню.

Она предупредила, чтобы я не ходила далеко — господа не любят, когда слуги шатаются по замку, особенно в день подготовки к свадьбе. Я кивнула и вышла в коридор.

Узкий, низкий, без окон, он пах сыростью и старой штукатуркой, а где-то вдалеке слышались приглушённые, весёлые голоса. Я шла, и каждый шаг отдавался болью в висках, но я узнавала эти стены, эти ступени, эти повороты. Я знала, что за углом — большой зал, что на втором этаже — его покои, а под замком — старые подземелья, где он держал меня перед казнью. Я помнила всё.