— Садись, — сказал он.

Я подошла к столу и села напротив него. Я смотрела на его руки, которые лежали на столе, и я видела шрамы — старые, белые, они пересекали пальцы, ладони, и я не знала, откуда они взялись. Я видела, как его пальцы сжимались и разжимались, и я чувствовала, как внутри меня поднимается что-то горячее, тёмное.

— Зачем ты пришла? — спросил он, не глядя на меня.

— Я не знаю, — сказала я.

— Ты пришла не просто так.

Я молчала. Я смотрела на него, и внутри меня всё дрожало. Я хотела сказать, что я боялась за него. Я хотела сказать, что я не хотела, чтобы он умирал. Я хотела сказать, что я ненавидела себя за то, что чувствую.

— Я хочу знать, — сказала я. — Почему ты сжёг меня?

Он поднял голову и посмотрел на меня. Его глаза были жёлтыми, как расплавленное золото, и я не могла отвести от них взгляд. В них была та же боль, которую я видела у могилы. Та же тоска. Та же пустота.

— Мой отец, поговорив с твоим отцом, сказал мне, что твоя кровь — яд для моего рода, — сказал он, и голос его был глухим, безжизненным. — Что ты убьёшь меня. Что ты проклятие, которое пришло, чтобы уничтожить нашу семью.

— И ты поверил ему.

— Я был молод, — сказал он, и голос его сорвался. — Я был глуп. Я поверил ему, потому что он был моим отцом. Потому что я не знал, что он врёт. Он сказал мне, что если я не сделаю этого, он убьёт тебя сам. Медленно. Мучительно. Поверь мне, я проклял себя уже тысячу раз. Наши кланы всю историю враждовали… Я клюнул на эти дешевые легенды. Пойми, меня с детства воспитывали как будущего короля. У будущего короля на первом месте стоит народ и безопасность его земель…

— Ты сжёг меня, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Ты стоял на площади и смотрел, как я горю. Ты слышал, как я кричала. Ты не остановился.

Он опустил голову. Я видела, как его плечи дрожат, как он сжимает край стола так сильно, что побелели костяшки.

— Я знаю, — сказал он. — Я знаю, что я сделал. Я ненавижу себя за это. Я не могу простить себя за это. Я не хочу прощать себя.

— Ты мог спасти меня, — сказала я. — Ты не сделал этого.

— Ты мог остановить отца.

— Я знаю.

— Ты не сделал этого.

Он поднял голову, и я увидела его глаза — они были мокрыми, и я видела, как слёзы текут по его лицу, оставляя на коже влажные, блестящие следы.

— Я знаю, — сказал он, и голос его был хриплым, срывающимся. — Я знаю, что я предал тебя. Я знаю, что я сделал непоправимое. И я не могу исправить это. Я не могу вернуть тебе то, что отнял у тебя. Я могу только сказать тебе, что я ненавижу себя за это. И что я никогда не перестану ненавидеть себя.

Я смотрела на него, и внутри меня всё дрожало. Я хотела ненавидеть его. Я хотела кричать на него. Я хотела бить его, выкрикивать все те слова, которые копились во мне сто лет.

Но я не могла.

Я видела его слёзы. Я видела его боль. Я видела, как он страдает. И я не могла ненавидеть его за это.

— Я не прощу тебя, — сказала я.

Я встала. Он не шевельнулся. Я пошла к двери. Он не остановил меня.

Я взялась за ручку, но остановилась. Я не обернулась. Я стояла спиной к нему, и внутри меня всё дрожало.

— Если ты умрёшь завтра, — сказала я, — я не прощу тебя. Никогда.

Я вышла из его покоев и закрыла за собой дверь.

Я шла по коридору, и мои шаги гулко разносились под сводами. Я не знала, куда иду. Я знала только, что я больше не могу стоять там. Что я больше не могу смотреть на него. Что я больше не могу чувствовать то, что я чувствую.

Я остановилась у окна и посмотрела на свои руки. На них был пепел. Он горел золотом. Горячий, золотой, он горел на моей коже, обжигал ладони, и я чувствовала, как он пульсирует в такт моему сердцу.

Я не знала, что это значит.

Я не знала, что я чувствую.

Я знала только, что он сказал правду. Я видела это в его глазах, в его слёзах, в том, как дрожали его руки. Он был молод. Он был глуп. Он верил отцу. И он сжёг меня.

Я хотела ненавидеть его. Я хотела сказать, что я не прощу его. Я сказала это. Я сказала это громко, чётко, ставя границу.

Но я пришла к ним. Я сказала, что не хочу, чтобы он умирал.

Я не знала, что с этим делать.

Я сжала пальцы в кулак, и пепел остался на моей коже. Золотой. Горячий. Он горел, и я не стряхивала его.

Эван

Я сидел за столом и смотрел на дверь, за которой она скрылась.

Она сказала: «Если ты умрёшь завтра — я не прощу тебя. Никогда». Она сказала это, и я знал, что она не врёт. Она не простит меня. Она никогда не простит меня. Её слова уже убили меня. Без ножа.

Но она пришла ко мне. Она сказала, что не хочет, чтобы я умирал. Она села напротив меня. Она спросила меня, почему я сделал это. Она выслушала меня.

Я не знал, что она чувствует. Я не знал, что будет завтра. Я не знал, вернусь ли я.

Но я знал, что она пришла ко мне. И я знал, что я должен вернуться к ней.

Я поставил кубок на стол и встал. Я подошёл к окну и посмотрел в темноту. Где-то там, в этом замке, она была. Она дышала тем же воздухом, что и я. Она чувствовала то же самое.

Я не знал, что будет завтра. Но я знал, что я должен вернуться.

Я должен вернуться к ней.

Сон не пришёл ко мне. Я лежала на тюфяке, смотрела в потолок, и каждая минута этой ночи отдавалась в висках глухим, пульсирующим стуком. Ветер выл за окном, и его голос смешивался с тишиной, которая давила на плечи, на грудь, на горло. Я слышала своё дыхание — оно было рваным, тяжёлым, как у человека, который бежит, но не может убежать. Воспоминания о нём не уходили. Они сидели под кожей, в каждой клетке, и я чувствовала их, когда дышала, когда моргала, когда пыталась заставить себя уснуть.

Его лицо. Его слёзы. Его руки, сжимающие край стола. Его голос: «Я был молод. Я был глуп. Я поверил ему». И другое: «Если я умру завтра — я не знаю, вернусь ли».

Я закрыла глаза, и передо мной снова встала та картина: он сидит за столом, и свеча дрожит, и её пламя отбрасывает на стены длинные, колеблющиеся тени. Я слышала, как он говорит: «Я должен вернуться к тебе». Я слышала, как он говорит: «Я люблю тебя».

Я не знала, что чувствовать. Ненависть или что-то другое, чему я не могла дать имя.

Я не помню, когда я заснула. Может быть, я и не спала вовсе. Просто закрыла глаза и ждала, пока в комнату вползёт серый, холодный свет.

Утро пришло с грохотом — где-то внизу хлопнула дверь, кто-то закричал, и звук ударил по ушам, разрывая тишину на мелкие, колючие осколки. Я вскочила, натянула платье, и пальцы дрожали так, что я никак не могла попасть в петли. В коридоре было пусто, но пустота была не той, что бывает по утрам, когда все ещё спят. Она была напряжённой, настороженной, будто замок затаил дыхание и ждал, когда что-то случится.

Я вышла во двор, и меня накрыло — не звуком, не запахом, а плотным, тягучим воздухом, который смешал в себе всё: дым, железо, страх, пот, горелую древесину, крики, топот, лязг. Замок гудел, но не так, как по утрам, когда слуги бегают с корзинами и кто-то ругается на кухне. Он гудел иначе — тревожно, лихорадочно, как раненый зверь, который готовится к последней схватке и чувствует, что враг уже близко.

Солдаты строились. Они стояли рядами, и я видела их лица — напряжённые, сосредоточенные. Кто-то проверял оружие, кто-то поправлял доспехи, кто-то просто смотрел в одну точку пустым, испуганным взглядом. Я видела, как они сжимают мечи, как их пальцы белеют на рукоятках. Я видела, как они дышат — глубоко, тяжело, готовясь к тому, что должно было случиться.

В центре — он. Я увидела его сразу. Он уже был в доспехах, на коне, и я видела, как он держит поводья, как его плечи расправлены, как он смотрит на своих солдат. Он был другим. Не тем, кто сидел передо мной вчера ночью. Не тем, кто говорил, что не знает, вернётся ли. Он был королём. Он был воином. Он был тем, кто готовился к войне.