— Эйна, — голос Мары заставил меня вздрогнуть. Я не слышала, как она подошла. — Ты чего здесь?

Я не ответила. Я смотрела на ворота.

Она проследила за моим взглядом, и в тишине повисло понимание. Она не стала спрашивать. Она просто встала рядом и тоже уставилась на ворота.

— Он вернётся, — сказала Мара. — Он всегда возвращается.

Я не ответила. Я чувствовала, как холодный камень давит на спину, и мои пальцы сжимаются в кулак.

Время тянулось медленно. Я не могла найти себе места. Я ходила по замку, заглядывала в кухню, в конюшню, в пустые залы. Всюду была суета, и всюду — запах страха. Я чувствовала его на языке, он оседал в горле, мешал дышать. Люди сновали мимо, не замечая меня, и я была благодарна им за это. Я не хотела, чтобы они видели меня. Я не хотела, чтобы они видели, что я жду.

К полудню я вышла во внутренний двор. Солнце поднялось выше, но теплее не стало. Ветер дул с полей — сухой, колючий, он приносил запах пыли и гари. Я смотрела на ворота, и внутри меня что-то пульсировало — не боль, не страх, а что-то другое, чему я не могла дать имя.

Они вернулись только к вечеру. Я услышала их раньше, чем увидела — топот копыт, крики, скрип ворот. Я вышла из тени и увидела, как он въезжает во двор. Он был весь в пыли, с мечом на поясе, и я видела, как он устал — плечи сгорблены, лицо покрыто серым налётом. Он слез с коня, отдал поводья конюху и пошёл к замку, не оглядываясь.

Я стояла и смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри меня что-то сжимается. Он не оглянулся. Он не увидел меня.

Я не знала, зачем я здесь. Я не знала, что чувствую. Но я знала, что не могу просто стоять и смотреть, как он уходит.

Я пошла за ним.

В коридоре было пусто и тихо. Свет догорающих свечей падал на каменные стены, оставляя длинные, дрожащие тени. Я шла быстро, но бесшумно, как тень. Я не знала, что скажу. Я не знала, зачем я это делаю. Но я шла.

Я догнала его у дверей его покоев. Он обернулся, когда услышал шаги, и я увидела, как его лицо изменилось — сначала удивление, потом что-то другое, что я не могла прочитать. Он не ждал меня. Я видела это по его глазам.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, и голос его был хриплым от усталости.

— Я не знаю, — сказала я.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Я видела в его глазах боль. Боль, которую он носил в себе сто лет. Боль, которую я носила в себе.

— Завтра война, — сказал он.

— Я знаю.

— Ты должна уйти.

— Я знаю.

— Тогда почему ты здесь?

Я стояла и смотрела на него, и внутри меня всё дрожало. Я не могла сказать, почему. Я не могла сказать, что я хочу, чтобы он остался жив. Что я хочу, чтобы он вернулся. Что я хочу, чтобы он жил.

— Я не хочу, чтобы вы умирали, — сказала я.

Я не знала, откуда взялись эти слова. Они вырвались сами, без моего разрешения, и я не могла остановить их. Я не могла забрать их обратно.

Он смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется — удивление, боль, надежда. Я видела, как его пальцы сжимаются в кулак, как он сдерживает себя, чтобы не шагнуть ко мне.

— Я не умру, — сказал он.

— Вы не знаете этого.

— Знаю, — сказал он. — Я должен вернуться. Я должен тебя кое о чём спросить.

— О чём?

— Я спрошу, когда вернусь, — сказал он.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то дрожало. Я видела его глаза — жёлтые, как расплавленное золото, они горели в полумраке, и я не могла отвести от них взгляд. В них была та же боль, которую я видела у могилы. Та же тоска. Та же пустота.

— Я хочу знать, — сказала я, — что вы хотели спросить у меня.

Он покачал головой, и я заметила, что его рука на мгновение приподнялась, будто хотела коснуться моего лица. Но он не сделал этого. Он опустил руку, сжал её в кулак и словно заставил себя отступить.

— Не сейчас, — сказал он. — Я не могу сейчас.

— Почему?

— Потому что если я скажу, что хочу сказать, — я не смогу пойти на войну. А я должен.

Я смотрела на него, и внутри меня всё сжималось.

— Вы должены вернуться, — сказала я.

— Я вернусь.

— Обещайте мне.

— Обещаю.

Я развернулась и ушла, не оглядываясь. Я чувствовала его взгляд на своей спине — он впивался в кожу, оставляя следы. Я шла по коридору, и каждый шаг давался с трудом, будто я шла по вязкой, тягучей грязи.

Я остановилась у окна, когда он перестал видеть меня, и посмотрела на свои руки. На них был пепел. Золотой. Горячий. Он горел на моей коже, обжигал ладони, и я чувствовала, как он пульсирует в такт моему сердцу. Я сжала пальцы в кулак, и он остался на моей коже.

Я не стряхнула его.

Эван

Я стоял у двери и смотрел в темноту, где она скрылась. Внутри меня всё дрожало — я чувствовал это каждой клеткой, каждой частицей драконьей крови, которая текла в моих венах. Она пришла ко мне. Она сказала, что не хочет, чтобы я умирал. Она сказала, что я должен вернуться.

Я провёл рукой по стене, туда, где она стояла. Камень был холодным, но там, где она касалась его плечом, он казался чуть теплее. Я хотел верить, что это не просто совпадение. Я хотел верить, что она — та, кого я искал. Что она вернулась. Что она не умерла.

Я вспоминал её глаза. Голубые. Когда она смотрела на меня, в этом взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватывало дыхание. Это были не просто глаза служанки. В них была боль. Глубокая, древняя боль, которую нельзя притвориться. Я видел такую боль только у тех, кто потерял всё. И в этом она была похожа на Сафиру.

Я не знал, что она чувствует. Я не знал, простит ли она меня когда-нибудь. Но я знал, что она пришла ко мне. Я знал, что она не хочет, чтобы я умирал. И я знал, что завтра я пойду на войну, чтобы вернуться к ней.

Я сжал кулаки и смотрел в темноту. Завтра будет война. Завтра я буду сражаться. Завтра я могу умереть.

Но я знал, что должен вернуться. Потому что она здесь. Потому что она ждала меня. Потому что она сказала, что не хочет, чтобы я умирал.

Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной. В груди клокотало что-то горячее, тёплое, чему я не мог дать имя.

Я должен был вернуться.

Я стояла у его двери и не могла пошевелиться.

Свеча, которую я держала в руке, дрожала, и её пламя отбрасывало на каменный пол длинные, колеблющиеся тени. Я слышала своё дыхание — оно было рваным, тяжёлым, как у человека, который бежал, но не мог убежать. Я не знала, сколько прошло времени с тех пор, как я ушла от окна. Минуты. Часы. Всё смешалось в один густой, вязкий ком, который застрял где-то в груди и не давал дышать.

Я подняла руку, чтобы постучать, но замерла. Я не знала, что скажу. Я не знала, зачем я здесь. Я знала только, что не могу уйти. Что если я уйду сейчас, я никогда не прощу себя за это. Что завтра он может умереть, и я не сказала ему самого главного.

Я постучала.

Тишина. Потом шаги — тяжёлые, медленные. Дверь открылась, и он стоял на пороге. Без камзола, в белой рубашке, волосы влажные — он мылся, смывая с себя дорожную пыль. Увидев меня, он замер. Я видела, как его глаза расширились, как он смотрит на меня, и в этом взгляде было столько боли и надежды, что у меня перехватило дыхание.

— Ты, — сказал он.

— Можно войти? — спросила я.

Он отступил, и я вошла.

В его покоях было темно. Только одна свеча горела на столе, и её пламя дрожало, отбрасывая на стены длинные, колеблющиеся тени. Я остановилась у двери, не зная, куда идти дальше. Он прошёл к столу и сел, не глядя на меня.

— Закрой дверь, — сказал он.

Я закрыла.

Я стояла у двери, прижавшись спиной к холодному дереву, и смотрела на него. Он сидел за столом, и я видела, как дрожат его руки, сжимающие край стола. Я видела, как его пальцы напряжены, как он пытается успокоиться, но не может.