— Я не хотела этого, — сказала я.

— Знаю, — ответила Мара. — Но он всё равно сделал это. Он выбрал тебя.

Я сжала пальцы в кулак.

— Где он?

— Не знаю, — ответила Мара. — Он исчез.

Я развернулась и пошла к воротам.

Я вышла за ворота, и тропа сразу нырнула в сумрак. Деревья стояли плотной стеной, их ветви переплетались над головой, закрывая небо, и свет едва пробивался сквозь листву, оставляя на земле дрожащие, неверные пятна. Воздух был влажным, тягучим, он оседал на коже, на платье, проникал в лёгкие и смешивался с горьким привкусом, который я чувствовала на языке с самого утра.

Я шла, и ветки хлестали по лицу, оставляя на коже мокрые, холодные полосы. Ноги утопали в прелой листве, и каждый шаг давался тяжело — я чувствовала, как земля тянет меня вниз, как она не хочет отпускать, как будто лес смыкался за моей спиной, проглатывая следы, не оставляя пути назад.

Я не знала, зачем иду. Я не знала, что скажу, когда найду его. Я просто знала, что должна увидеть его.

Часовня показалась из темноты — серая, облупленная, с просевшей крышей. Я толкнула дверь, и она поддалась с тем же противным скрипом, который я знала наизусть. Внутри было пусто. Никого. Только плита на полу — моя могила, — и буквы, которые я могла прочитать даже с закрытыми глазами.

Я стояла в тишине, и она давила на плечи, на грудь, на горло, не давая дышать. Он не пришёл сюда.

Я вышла из часовни, и на пальцах выступил пепел — серый, сухой, он осыпался с кончиков пальцев, оседал на листьях, на траве, на камнях, оставляя за мной едва заметный след. Я смотрела на него и не пыталась стереть.

Война будет. Из-за меня. Он исчез. Из-за меня.

Я шла обратно к замку, и в груди клокотала ненависть — к нему, к себе, к этому миру, который снова и снова сталкивал нас, чтобы мы уничтожали друг друга. Но сквозь неё пробивалось что-то другое, и я боялась назвать это даже в мыслях. Лес смыкался за спиной, тропа уводила вперёд, и я не знала, что найду за этими воротами.

Его. Пустоту. Или войну, которую он развязал, посмотрев на меня.

Я толкнула калитку.

Калитка поддалась с тем же протяжным, тоскливым скрипом, который я слышала уже сотню раз за последние часы. Металлическая ручка была холодной, и я чувствовала, как этот холод передаётся пальцам, поднимается выше, к запястьям, к локтям, и оседает где-то в груди, смешиваясь с тем липким, вязким чувством, которое я носила в себе с того самого момента, как проснулась.

Я вошла во двор, и ветер ударил в лицо — колючий, сухой, он принёс запах пыли и дыма, смешанный с запахом металла и горелого масла. Где-то внизу, в кузнице, стучал молот — глухо, размеренно, каждый удар отдавался в груди пульсирующей, тягучей болью. Я слышала этот звук и не могла отделаться от ощущения, что он бьёт не по наковальне, а по моим рёбрам, по позвоночнику, по каждой кости, которая ещё не сломалась.

Я прошла через двор. Никто не посмотрел на меня. Никто не окликнул. Слуги сновали туда-сюда с корзинами и вёдрами, кто-то тащил мешки с мукой, кто-то волок доски для укрепления ворот. Их лица были напряжёнными, серыми, и я видела в них ту же тревогу, которая жила во мне. Замок готовился к войне — я чувствовала это кожей. В воздухе висела тяжесть, она давила на плечи, на грудь, на горло, и я знала, что эта тяжесть будет расти с каждым днём.

Я вернулась на кухню. Повариха стояла у стола, резала хлеб, и её нож стучал по доске с той же размеренностью, с какой молот бил по наковальне. Она не подняла головы, когда я вошла, но я чувствовала на себе её взгляд — тяжёлый, колючий, он впивался в кожу, оставляя невидимые, но болезненные следы.

— О, явилась, — сказала она, и голос её был ровным, но в этой ровности слышалась такая злость, что у меня перехватило дыхание. — А ну-ка иди в город. За припасами. Хлеб кончился, крупа кончилась, соль на исходе. Одна потащишь. Нечего тебе здесь прохлаждаться.

Я не спорила. Я взяла корзину — старую, плетёную, с протёртыми ручками — и вышла из замка.

Я миновала ворота, и шум обрушился на меня, как удар. Гомон голосов, крики торговцев, стук колёс по мостовой, смех, ругань, запах свежего хлеба, жареного мяса и конского навоза — всё это ударило в лицо, в уши, в грудь, и я на мгновение остановилась, пытаясь привыкнуть. Город жил своей жизнью, шумной, грязной, суетливой, и эта жизнь казалась мне чужой, неправильной, как будто я смотрела на неё сквозь мутное стекло.

Я шла между торговыми рядами. Руки сами находили нужные мешки и свёртки, я покупала хлеб, крупу, соль, и корзина тяжелела с каждым шагом. Лямки врезались в плечи, оставляя на коже красные полосы, и я чувствовала, как они болят, но не останавливалась. Я знала, что если остановлюсь — упаду. Что если я позволю себе передохнуть хоть на минуту, то не смогу собраться с силами, чтобы идти дальше.

Я не заметила, как свернула в переулок. Тишина осела на плечах, смывая шум и суету, и я остановилась, чтобы перевести дыхание. А потом я увидела её — маленькую витрину, притулившуюся между двумя домами. За стеклом стояли пирожные — аккуратные, ровные, покрытые белой глазурью, с крошечными шоколадными фигурками наверху. Они лежали на кружевных салфетках, и я смотрела на них, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и горькое одновременно.

Я вспомнила башню. Как он кормил меня с рук. Как я смеялась, и мой смех отражался от стен, возвращаясь ко мне эхом. Как он смотрел на меня так, будто я была единственным человеком на свете, будто весь мир перестал существовать, и остались только мы — я, он и эта сладкая, липкая глазурь на моих пальцах.

Я сжала пальцы в кулак, и боль в ладони вернула меня в реальность.

— Хотите попробовать?

Я вздрогнула и обернулась. В дверях кондитерской стоял молодой парень. Он был высоким, с тёмными, слегка растрёпанными волосами, которые падали на лоб, и глазами, в которых светилась такая доброта, что я невольно задержала взгляд. Он улыбался — мягко, чуть застенчиво, и в этой улыбке не было ни насмешки, ни жалости, ни того тяжёлого, осуждающего взгляда, который я видела на лицах слуг в замке.

— Простите, — сказала я, и голос мой прозвучал хрипло, — я не хотела…

— Ничего страшного, — сказал он, и голос его был тихим, тёплым, он не резал воздух, а обтекал его, как вода. — Вы просто стояли и смотрели. Я подумал, может быть, вы голодны.

Он протянул руку, и я увидела пирожное на его ладони — маленькое, с белой глазурью и шоколадной фигуркой наверху. Я смотрела на него, и внутри меня что-то дрогнуло. Я не хотела брать. Я не хотела ничего. Но он смотрел на меня так терпеливо, так добро, что я не могла отказаться.

— Спасибо, — сказала я.

Я взяла пирожное, и оно было тёплым — он держал его в руках, и его тепло передалось тесту, глазури, шоколадной фигурке. Я держала его в руке, но не откусила. Я не могла. Горло сжалось, и я знала, что если попытаюсь проглотить хоть кусочек, то задохнусь.

— Я Ревен, — сказал он, и в голосе его слышалась лёгкая, почти застенчивая улыбка. — Я здесь работаю. Если хотите, могу угостить вас чаем.

— Нет, спасибо, — сказала я. — Мне нужно идти.

Я отвернулась, и в этот момент мой взгляд упал на витрину. Там, за стеклом, стояла коробка конфет — маленькая, аккуратная, перевязанная рубиновой лентой, которая блестела в свете лампы, переливаясь алым. Я смотрела на неё, и внутри меня что-то оборвалось.

Он дарил мне такие коробки. В той жизни. Когда мы были вместе. Он приносил их в башню, ставил на стол, и я смеялась и говорила, что он балует меня, а он просто смотрел и улыбался. Он говорил, что я заслуживаю всего самого сладкого. Что я самая сладкая на свете.

— Вы в порядке? — голос Ревена звучал обеспокоенно.

Я моргнула. Вернулась.

— Да, — сказала я. — Просто задумалась.

Я развернулась и пошла прочь. Корзина была тяжёлой, и лямки врезались в плечи, и внутри меня всё дрожало. На пальцах выступил пепел — серый, сухой, горячий, и я сжала их в кулак, пряча его от посторонних глаз. Я не оглянулась. Я не запомнила его лица. Я не запомнила его имя. Я просто шла, и ветер бил в лицо, и внутри меня боролись две силы — ненависть и что-то другое, что я боялась назвать.