Ревен стоял в дверях и смотрел ей вслед.

Она уходила быстро, почти бежала, и он видел, как её плечи дрожат, как она сжимает корзину так сильно, что побелели костяшки. Она не съела пирожное. Она даже не откусила. Она просто держала его в руке, сжимала, и он видел — она не знает, что с ним делать.

Ветер донёс до него странный запах — горький, сухой, похожий на тот, что остаётся после костра. Рядом никто не курил, и Ревен нахмурился, но не успел понять, откуда он взялся.

Он запомнил её глаза. Голубые, глубокие, с такой болью, которую он видел только у тех, кто потерял всё. Кто-то когда-то сказал ему, что глаза — это зеркало души. Тогда он не поверил. Теперь — начинал верить.

Она исчезла за поворотом, и он перевёл взгляд на витрину. Коробка с рубиновой лентой лежала на своём месте, и он смотрел на неё, думая о том, как она замерла перед ней. Как её лицо изменилось. Как она побледнела.

Он взял коробку, повертел в руках, потом положил обратно. На стекле остался едва заметный след от её пальцев. Ревен провёл по нему своей ладонью, стирая.

— Странная, — сказал он тихо.

Он зашёл внутрь. Дверь за ним закрылась.

Он не знал, что эта встреча изменит всё. Не знал, что она вернётся. Не знал, что её глаза будут сниться ему каждую ночь. Не знал, что коробка с рубиновой лентой будет лежать на витрине и ждать её, даже когда он перестанет верить, что она придёт.

Корзина тяжело била по бедру, и я чувствовала, как её вес оседает в спине, в пояснице, в каждой мышце, которая уже начинала ныть. Холодная ручка впивалась в ладонь, и я несколько раз перехватывала её, пытаясь найти более удобное положение, но ничего не помогало. Я почти не замечала боли — мысли были заняты другим. Замок приближался с каждым шагом, и я видела, как над его башнями поднимается густой, чёрный дым, как на стенах мелькают фигуры, как ворота распахнуты настежь, и внутри двора кипит суета — более лихорадочная, более напряжённая, чем та, что была утром.

Я ускорила шаг.

Внутри замка всё гудело. Люди бегали по коридорам, кто-то тащил мешки с песком, кто-то волок доски, кто-то кричал, и голоса смешивались в один сплошной, тревожный гул. В воздухе пахло дымом, металлом и страхом — этот запах был густым, липким, он оседал на языке, проникал в лёгкие, и я чувствовала, как он смешивается с тем горьким привкусом, который я носила в себе с самого утра.

Я прошла через двор, и никто не обратил на меня внимания. Я видела, как кузнец бьёт молотом по раскалённому железу, и искры разлетаются в разные стороны, падают на землю, остывают и превращаются в серый пепел. Я видела, как женщины тащат вёдра с водой, как мужчины укрепляют ворота, как дети сидят у стен и смотрят на взрослых испуганными, широко раскрытыми глазами. Я видела страх. Он был повсюду, он струился по коридорам, как дым, просачивался в каждую щель, и я чувствовала, как он оседает на моей коже, проникает в поры, смешивается с моим собственным страхом.

Я оставила корзину у входа в кухню и пошла к большому залу.

Я остановилась у дверей, и голоса донеслись изнутри. Они были мужскими, низкими, напряжёнными, и в них слышалась такая решимость, что у меня перехватило дыхание. Я слышала отдельные слова: «стены», «запасы», «армия», «драконы». И среди них — его голос. Ровный, спокойный, без единой эмоции. Он говорил так, будто решал, что приготовить на ужин, и от этого спокойствия мне стало холодно.

— Армия Ледяного короля больше нашей в три раза, — говорил кто-то. — Мы не выдержим осады.

— Мы выдержим, — ответил он. — У нас есть запасы, у нас есть стены, у нас есть люди. Мы будем держаться.

— Но если они придут с драконами?

— Тогда мы будем сражаться с драконами.

Я стояла за дверью и слушала его голос. Я смотрела на щель между створками и видела его — он сидел во главе стола, чёрный камзол, растрёпанные волосы, и лицо его было сосредоточенным, холодным, без единой эмоции. Он был другим — не тем, кто нёс меня на руках. Он был королём, который готовился к войне.

Я отступила от двери и пошла прочь.

Я не знала, куда иду. Я просто шла, пока не оказалась в коридоре, который вёл в его крыло. Я остановилась, прижалась спиной к холодной стене, и закрыла глаза.

— Вы здесь, — раздался голос, и я вздрогнула.

Я открыла глаза. Он стоял в конце коридора — чёрный камзол, волосы растрёпаны, глаза уставшие, с красными прожилками. Он смотрел на меня, и в этом взгляде не было того холода, который я слышала в его голосе на совете. Только усталость и что-то ещё — любопытство пополам с болью.

— Ваше величество, — сказала я, опуская голову. — Простите, я не хотела…

— Не нужно, — сказал он, и голос его был мягче, чем я ожидала. — Я знаю, кто вы. Вы — та служанка, которая упала в обморок на свадьбе.

Я молчала, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он, и я увидела, как его взгляд скользит по моему лицу, по моим рукам.

— Хорошо, — сказала я. — Всё прошло. Это был просто обморок. Я ударилась головой недавно, и иногда бывает…

— Я знаю, — сказал он. — Мне рассказали. Вы упали с лестницы.

Я кивнула, не поднимая глаз.

— Вы напоминаете мне кое-кого, — сказал он, и голос его стал тише. — Кое-кого, кого я знал раньше. Она тоже иногда падала в обморок. От слабости. Она всегда была слишком хрупкой для этого мира.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось с такой силой, что я услышала его в ушах.

— Я знаю, о ком вы говорите, — сказала я, и голос мой дрогнул, хотя я пыталась удержать его ровным. — Я слышала слухи о той женщине. Той, которую сожгли заживо на площади. Это ведь ее могила в часовне?

Он вздрогнул. Я видела, как его лицо изменилось, как побелели костяшки пальцев, сжавших край камзола.

— Простите, — сказала я, и в голосе моём послышалось притворное смущение. — Я не хотела напоминать вам о такой травме. Это должно быть ужасно — знать, что кто-то, кого вы любили, умер такой страшной смертью. Я не хотела бы ассоциироваться у вас с этим. Я всего лишь служанка. Я не хочу, чтобы вы смотрели на меня и видели её.

Я опустила голову ещё ниже, пряча глаза. Я чувствовала, как внутри меня всё дрожит — от страха, от боли, от ненависти к себе за эти слова. Я говорила о собственной смерти, как о чём-то чужом. Я притворялась, что мне жаль его. Я притворялась, что я — не та, кого он сжёг.

— Простите, — сказала я снова. — Я не должна была говорить об этом.

— Нет, — сказал он, и голос его был глухим, как будто он говорил сквозь вату. — Вы правы. Я не должен был сравнивать вас с ней. Это несправедливо по отношению к вам.

Он шагнул ближе, и я почувствовала его запах — железо, пот, сухая трава. Он остановился в шаге от меня, и я чувствовала, как его тепло касается моей кожи.

— Но ваши глаза, — сказал он, и голос его дрогнул. — Они всё равно похожи на её.

Я подняла голову и посмотрела на него. Я видела, как он смотрит на меня, как его взгляд задерживается на моих глазах, как он пытается найти что-то, чего нет. Но он не знал наверняка. Он только чувствовал. И от этого мне становилось страшно.

— Я не знаю, возможно совпадение, — сказала я. — Я просто служанка. Я всегда была никем.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я видела, как он колеблется, как его рука почти тянется к моему лицу, но он останавливает себя в последний момент.

— Возможно, вы правы, — сказал он наконец. — Простите, что задержал вас.

Я кивнула, не поднимая глаз, и развернулась. Я чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, колючий, он впивался в кожу, и я знала, что он всё ещё смотрит мне вслед.

Я шла по коридору, и внутри меня всё дрожало. Я чувствовала, как на пальцах выступает пепел — серый, сухой, горячий. Я сжала их в кулак, и он осыпался на пол, на камни, на мои руки.