— Идём, — сказала она.

Мы пошли за ним.

Ревен ходил по рынку, и я видела, как он разговаривает с торговцами. Сначала он подошёл к мяснику — тот кивнул, и через минуту у него уже был большой кусок мяса. Потом он заговорил с торговцем зерном, потом с продавцом овощей, потом с пекарем. Я видела, как он что-то говорит им, как они кивают, как он протягивает им монеты из своего кошелька. Каждый раз, когда он возвращался ко мне, его руки были полны.

— Вот, — сказал он, отдавая мне очередной мешок с крупой. — Это от моего знакомого. У него хороший товар.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то дрожало.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я. — Ты меня не знаешь.

Он остановился и посмотрел на меня. В его глазах была та же доброта, которую я видела в первый раз.

— Я знаю, — сказал он. — Но я вижу, что тебе тяжело. И я хочу помочь.

Я не знала, что ответить. Я не знала, что чувствовать. Я просто стояла и смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то тёплое и горькое одновременно.

— Спасибо, — сказала я, и голос мой дрогнул.

Он улыбнулся.

— Не за что, — сказал он. — Теперь тебе нужно возвращаться в замок.

Я кивнула. Я повернулась и пошла к повозке. Я слышала, как Мара идёт за мной. Я слышала, как скрипят колёса. Я слышала шум города, но я не слышала себя. Я не знала, что чувствую.

Повозка медленно тронулась с места.

Ревен

Я стоял у окна и смотрел на дорогу, по которой уехала повозка. Она исчезла за поворотом, но я всё ещё смотрел туда, где она была. Я не мог оторвать взгляд.

Она была такой… хрупкой. И такой сильной. В ней было что-то такое, что я не мог объяснить. Что-то, что заставляло меня ждать её, смотреть на дверь и надеяться, что она войдёт.

Когда я увидел её сегодня — стоящую посреди рынка с красными от слёз глазами и дрожащими руками, — я почувствовал, как внутри меня что-то оборвалось. Я хотел обнять её. Я хотел сказать, что всё будет хорошо. Я не мог. Я просто стоял и смотрел на неё.

Я отдал ей все свои деньги. Я ходил по всему рынку, уговаривая знакомых торговцев отдать мне товар в долг. Я сделал всё, что мог.

Но она не знала меня. Она даже не смотрела на меня. Она смотрела сквозь меня, и я знал, что в её мыслях я был просто случайным прохожим, который помог ей. Я не был никем для неё.

Я знал, что она уйдёт, и я снова останусь один. Я знал это. Но я всё равно буду ждать её.

Я смотрел на дорогу, и в груди клокотало что-то горячее. Я не знал, что это было. Я не знал, как это назвать.

Я просто ждал.

Мы вернулись в замок, когда солнце уже клонилось к закату. Я разгрузила повозку, поставила лошадь в конюшню, отдала поварихе мешочек с монетами — и припасы, которые Ревен собрал для меня. Она пересчитала золото, не глядя на меня, и кивнула.

— Всё на месте, — сказала она.

Я вышла во двор. Там тренировались солдаты — я видела, как они рубят мечами, как их лица напряжены, как пот стекает по вискам. Я остановилась и смотрела на них, чувствуя, как внутри поднимается страх.

Он будет среди них. Он будет сражаться. Он может умереть.

Я сжала пальцы в кулак, и на ладонях выступил пепел. Он был горячим. Я чувствовала жар даже сквозь кожу.

Я не хотела, чтобы он умирал. Я не могла простить его. Но я не хотела, чтобы он умирал.

Я ненавидела себя за это.

Ночью я не могла уснуть.

Я лежала, смотрела в потолок, и тишина давила на плечи, на грудь, на горло. Внутри всё дрожало, и я не могла успокоить себя. Я слышала своё дыхание — тяжёлое, рваное, как у человека, который бежит, но не может убежать.

Я встала и вышла в коридор. Замок спал, и только ветер гулял по коридорам, завывая где-то в башнях. Я шла, и мои шаги гулко разносились под сводами. Я не знала, куда иду. Но я знала, что там, у окна, я снова увижу его.

Я повернула за угол и замерла.

Он стоял у окна. Без камзола, в белой рубашке, и свет луны падал на его лицо, делая его бледным, почти прозрачным. Он смотрел в темноту, и я не знала, видит ли он что-то там, за стеклом, или просто смотрит в пустоту.

Я остановилась, и он повернулся. Мы молчали. Я чувствовала его взгляд — он скользил по моему лицу, по моим рукам, и я не могла пошевелиться.

— Война через два дня, — сказал он, и голос его был глухим, безжизненным.

Я не ответила. Я стояла и смотрела на него, и внутри меня всё сжималось.

Он повернулся ко мне полностью, и в темноте я увидела его глаза. Жёлтые. Они горели, как расплавленное золото, и я не могла отвести взгляд.

— Я не знаю, вернусь ли, — сказал он.

Я смотрела на него, и внутри меня всё дрожало.

— Я не просила тебя воевать за меня, — сказала я, и голос мой сорвался.

— Я воюю за себя, — ответил он.

Я не знала, что ответить. Я не знала, что чувствовать. Я не знала, хочу ли, чтобы он ушёл, или хочу, чтобы он остался.

— Ты пахнешь пеплом, — сказал он тихо. — Ты всегда пахнешь пеплом. Что бы ты ни говорила о кухне, о мясе, о супах — я знаю этот запах. Я нюхал его сто лет. Ты не можешь спрятать его.

Я хотела сказать что-то. Я открыла рот, но из горла не вырвалось ни звука. Слова застряли где-то внутри, колючим комом, и я не могла проглотить их.

Я развернулась и ушла. Каждый шаг давался мне с трудом, я чувствовала его взгляд на своей спине, пока не скрылась за поворотом. Я остановилась, когда он перестал видеть меня, прислонилась к холодной стене и поднесла руки к лицу.

Пепел горел.

Впервые он не просто лежал на коже, не просто осыпался с пальцев. Он горел. Я чувствовала жар, он обжигал ладони, оставлял на коже красные следы. Я смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то тёмное, горячее, как лава.

Он сказал: «Я знаю этот запах». Он сказал: «Ты не можешь спрятать его».

Я сжала пальцы в кулак, и пепел остался на моей коже.

Я не стряхнула его.

Эван

Я стоял у окна и смотрел в темноту, где она скрылась. Внутри меня всё дрожало. Я чувствовал её запах — он всё ещё витал в коридоре, оседал на камнях, проникал в лёгкие. Пепло. Горечь. Жар.

Я провёл рукой по стене, туда, где она касалась плечом. Камень был холодным.

Она сказала: «Я не просила тебя воевать за меня». Я ответил: «Я воюю за себя».

Я не знал, правда ли это. Я не знал, зачем я воюю. За замок? За людей? За неё? За то, чтобы снова увидеть её глаза?

Я не знал ничего.

Я знал только, что когда она смотрела на меня, я чувствовал, как внутри меня что-то просыпается. Что-то, что я похоронил сто лет назад. Что-то, что я думал, умерло вместе с ней.

Я сжал кулаки и смотрел в темноту. Война через два дня. Я не знал, вернусь ли.

Но я знал, что хочу вернуться. Потому что она здесь. И я должен был узнать, кто она.

Я смотрел на свои руки. На них остался пепел — тот самый пепел, который она оставила на подоконнике. Я не стряхнул его. Я сжал его в кулаке, как сжимают что-то, что хотят удержать.

Солнце только начинало подниматься над стенами, когда я вышла во двор. Небо было бледным, почти белым — ни тепла, ни света, только холодная, размытая полоса на горизонте. Вчерашний день остался где-то позади, но он въелся в кожу, в волосы, в каждую складку платья, и я чувствовала его запах — дым, железо, страх.

Вокруг уже кипела работа. Солдаты проверяли оружие, кто-то тащил мешки с песком, кто-то укреплял ворота. В углу двора кузнец бил по наковальне — глухо, размеренно, и каждый удар отдавался в груди, как второй пульс.

Я стояла у стены, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрела на ворота. Он уехал ночью. Сказали, на разведку. Я не знала, зачем он это сделал — сам, с отрядом, в темноте, когда враг уже у порога. Но я знала, что не могла уснуть, пока его не было.

Я не хотела думать о нём. Я пыталась не думать. Но мысли лезли в голову, как дым, как тот самый запах, который не выветривался из моей кожи.