Я сам выбил эти слова на камне.

«ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ТА, ЧТО ПОСМЕЛА ЛЮБИТЬ ДРАКОНА ОГНЯ»

Потому что это была правда. Она посмела. Она знала, кто я, знала, чем это грозит, и всё равно любила. А я не смог защитить её. Я стоял и смотрел, как она умирает, и единственное, что я мог сделать — это выбить на камне слова, которые никто не прочитает.

Девушка, которая пришла сюда, стояла на том же месте, где когда-то стояла Сафира. Смотрела на плиту так, будто читала не просто слова, а всю мою жизнь. Мою боль. Мою вину.

Я сжал кулаки и закрыл глаза.

— Кто ты? — спросил я пустоту.

В ответ — тишина. Только ветер гудел в щелях часовни, и где-то капала вода, и пахло камнем и пеплом — тем самым пеплом, который я вдыхал в тот день, когда она горела.

Я вышел наружу и посмотрел в лес. Она скрылась между деревьями, но я знал, что она ещё там. Я чувствовал её — чужую, странную, но почему-то до боли знакомую.

Если она шпионка Ледяного короля, она слишком плохо играет свою роль. Она не пыталась ничего выведать. Она просто стояла и смотрела на могилу, и в этом взгляде было столько боли, что я почти поверил ей.

Почти.

Я сжал кулаки и пошёл обратно к замку. Свадьба ждала. Моя свадьба с невестой, которую вымолил народ, чтоб остановить войну. С той, кого я ненавижу ещё до того, как увидел. Долг есть долг. Я наследник. У меня нет права отказаться.

Но сегодня вечером, когда всё закончится, я вернусь сюда. Я буду ждать.

Потому что она придёт снова. Я знал это.

В груди защемило. Я шёл по коридору, и каждый шаг отдавался в голове тяжёлым эхом. Слуги кланялись, но я не видел их. Я всё ещё чувствовал её взгляд, её запах — горьковатый, чужой, и от него хотелось дышать глубже, чтобы запомнить.

Я остановился у окна и посмотрел на лес.

— Сафира, — прошептал я. — Это ты?

В ответ — только ветер.

Колокола ударили в тот миг, когда я переступила порог замка. Гулкий, тяжёлый звук разносился по двору, заставляя птиц срываться с крыш и кружить над башнями, будто они тоже чувствовали — сегодня что-то изменится навсегда. Слуги бежали к главному входу, кто-то тащил последние корзины с цветами, кто-то поправлял гирлянды из еловых веток, перевитых серебряной нитью. Я шла сквозь этот водоворот, не глядя по сторонам, и никто не обращал на меня внимания — служанка как служанка, серая, незаметная, одна из многих.

Большой зал был залит светом. Тысячи свечей горели в канделябрах, отражаясь в золотых кубках на столах. Стены украшали белые розы — свежие, только что срезанные, с каплями воды на лепестках. В воздухе пахло воском, духами и чем-то сладким, отчего кружилась голова. Я встала у колонны, в тени, и смотрела.

Она стояла у алтаря в белом платье. Высокая, стройная, с волосами цвета воронова крыла, которые падали на плечи тяжёлой волной. Платье было расшито серебряной нитью, и на груди сверкал сапфир — подарок жениха. Она улыбалась гостям, и я видела, как блестят её глаза, как на щеках играет румянец. Она смотрела на дверь, откуда должен был войти он, и в её взгляде было столько надежды, что у меня перехватило дыхание.

Она не знала. Она не знала ничего.

— Она красивая, да? — шепнула Мара, оказавшись рядом. — Говорят, она любит его. По-настоящему.

Я не ответила. Я смотрела на алтарь, на белые розы, на золотые канделябры, и мне казалось, что это не свадьба, а мои похороны. Что я снова стою на площади, и костёр уже разожжён, и он смотрит на меня с другой стороны, и в его глазах нет ничего, кроме пустоты.

Двери распахнулись, и он вошёл.

Зал затих. Все повернули головы, и я увидела его — чёрный камзол, расшитый золотым гербом, на плечи накинут плащ из тёмного бархата. Он шёл к алтарю медленно, слишком медленно, будто каждый шаг давался ему с трудом. Он не смотрел на невесту. Он смотрел в пол. Смотрел на свои руки. Смотрел куда угодно, только не на неё.

Я видела его лицо. Оно было пустым. Как у человека, который уже давно умер внутри.

Он остановился перед алтарём. Священник начал говорить, но я не слышала слов. Я смотрела на него. На его плечи. На его руки, сжатые в кулаки. На его глаза — жёлтые, как расплавленное золото, но в них не было ни искры.

— Ваше величество, — спросил священник. — Вы берёте эту женщину в жёны?

Он молчал. Гости зашевелились. Невеста повернулась к нему, улыбнулась, но в глазах появилась тревога.

— Эван? — позвала она.

Он поднял голову. Посмотрел на невесту.

— Да, — сказал он.

Голос глухой, пустой. Словно не он говорит, а кто-то другой. Невеста выдохнула и улыбнулась шире. Гости зааплодировали.

Священник повернулся к невесте.

— Вы берёте этого мужчину в мужья?

— Да, — сказала она. Голос звонкий, счастливый.

Священник торжественно объявил их мужем и женой. Гости встали, зазвучала музыка. Кто-то кричал «горько!», кто-то бросал цветы. Он стоял рядом с ней — бледный, неподвижный, как статуя.

Невеста потянулась к нему, чтобы поцеловать. Я видела, как она поднялась на цыпочки, закрыла глаза.

Он отстранился. Резко, словно его ударили.

И посмотрел в мою сторону.

Сердце пропустило удар, потом забилось с такой силой, что я услышала его в ушах. Он смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется. Как пустота уходит, и вместо неё появляется что-то живое. Боль. Страх. Надежда. Он смотрел на меня так, будто видел призрака.

Он сделал шаг ко мне. Один шаг. Гости зашевелились. Невеста схватила его за руку, но он дёрнулся, и она отпустила.

— Эван, что ты делаешь? — голос её дрогнул.

Он не ответил. Он шёл ко мне. Через весь зал, мимо гостей, мимо алтаря, мимо своей невесты.

И я почувствовала, как земля уходит из-под ног. В глазах потемнело, ноги стали ватными, воздух — густым, как смола. Я попыталась сделать шаг, но ноги не слушались. Всё поплыло перед глазами — свечи, лица, белые розы.

И я провалилась в темноту.

Я очнулась от того, что меня держали. Горячие руки сжимали плечи, кто-то тряс меня, звал по имени.

— Эйна! — голос низкий, грубый. — Эйна, очнись!

Я открыла глаза.

Он держал меня на руках. Я видела его лицо — близко, слишком близко. Жёлтые глаза горели, пальцы впивались в плечи, и я чувствовала, как дрожат его руки. Гости вокруг замерли, музыка стихла. Кто-то ахнул, кто-то зашептался.

Он смотрел на меня, и в его глазах плескалась такая ярость и такая боль, что у меня перехватило дыхание.

— Опять ты, — сказал он. Голос хриплый, срывающийся. — Ты пахнешь пеплом.

Я не могла говорить. Я смотрела на него, и мир вокруг исчез — гости, зал, музыка. Остались только его руки, его голос, запах — железо, пот, сухая трава.

— Ты мёртвая, — сказал он. — Только мёртвые так пахнут.

Он прижал меня к себе, и я почувствовала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, как у зверя в клетке.

— Ваше величество! — голос невесты дрогнул. — Что происходит?

Он не ответил. Он поднял меня на руки и понёс через зал. Гости расступались, кто-то ахнул, кто-то зашептался. Невеста побледнела и схватилась за алтарь.

— Эван! — крикнула она. — Эван, ты куда?!

Он не обернулся.

Я очнулась в людской. На тюфяке, одна. Голова гудела, в ушах звенело. В окно светило солнце, и откуда-то сверху доносилась музыка — свадьба продолжалась.

Я села, прижала ладони к лицу. В носу стоял запах — тот самый, от которого мутило и кружилась голова. Я посмотрела на руки. На подушечках пальцев — серый налёт, сухой и чёрный.

Дверь открылась. Вошла Мара с кружкой воды в руках. Она выглядела встревоженной, бледной.

— Ты очнулась, — сказала она. — Пей.

Я взяла кружку, но не пила.

— Что случилось? — спросила я.

— Ты упала в обморок. — Мара села рядом. — Он подхватил тебя. Он сам. Он нёс тебя сюда, положил на тюфяк, а потом ушёл.

— А свадьба?