Он сказал, что я напоминаю ему Сафиру. Он сказал, что мои глаза похожи на её. Но он не знал наверняка. Он только чувствовал. И я должна была продолжать лгать. Я должна была продолжать притворяться, что я — просто служанка Эйна. Я должна была говорить о своей собственной смерти, как о чём-то чужом.

Я не знала, сколько я ещё смогу.

Я остановилась у двери в людскую. За ней было тихо. Я слышала только своё дыхание и стук сердца, который отдавался в ушах. Я взялась за ручку и замерла.

Он сказал «ваши глаза».

Он искал её в моих глазах.

Я сжала пальцы на холодном металле, и пепел остался на нём.

Я не знала, что делать. Я не знала, как долго я смогу прятаться. Я не знала, что будет, когда он поймёт.

Ручка скрипнула.

Я вошла.

Эван

Я стоял у окна и смотрел ей вслед.

Она помнила. Она сказала: «Я слышала слухи о той женщине. Той, которую сожгли заживо на площади. Это ведь ее могила в часовне». Она повторила мои слова. Мои собственные слова, которые я произнёс у могилы.

Но она не сказала, что она Сафира.

Она пахла пеплом. Она оставляла пепел. Она смотрела на меня так, будто знала меня сто лет. Она повторила мои слова, но не назвала себя. Почему? Что она скрывает? Чего она боится?

Я не знал. Я ничего не знал. Но я знал, что она знает. Она знает о Сафире больше, чем говорит. Она знает то, что не может знать обычная служанка.

Я провёл рукой по подоконнику. Там, где она стояла, остался едва заметный след. Серый, сухой, похожий на золу.

Я наклонился и провёл пальцами по камню. Пепел остался на коже.

Она пахла пеплом. Она оставляла пепел. Она помнила мои слова.

Я должен был узнать правду. Кто она. Почему она пахнет пеплом. Почему она помнит о Сафире так точно, почему она ходит её могиле, будто слышала о ней ни один раз.

Я развернулся и пошёл в зал совета. Война ждала. Армия Ледяного короля выступала через три дня.

Но я не мог перестать думать о ней. Потому что она пахла пеплом. Потому что она была здесь. И я должен был узнать, кто она.

Я вошла на кухню, и дверь за мной захлопнулась — с тем же глухим, тяжёлым звуком, который я слышала уже сотни раз, но который всё равно отдавался в груди пульсирующей, тягучей болью. На кухне было жарко, пахло луком и горелым маслом. Повариха стояла у стола, и в руках у неё был огромный, зазубренный нож — она чистила мясо, и лезвие оставляло на сыром куске белые, влажные следы.

— О, явилась, — сказала она, не поднимая головы. — Как раз вовремя. Скоро осада. Припасы нужны. Живо в город. Хлеб, крупа, соль, мясо. Всё, что найдёшь.

Я хотела сказать, что уже ходила в город, что корзина тяжелела, что ноги гудели, но я не сказала ничего. Я просто стояла и смотрела на неё.

Повариха подняла голову, и я увидела её глаза. В них не было злости — только усталость и страх, которые она прятала за грубыми словами.

— Ты пойдёшь одна? — спросила она.

— Можно с Марой, — сказала я.

Повариха на мгновение задумалась, потом кивнула, и я выдохнула.

— Только смотрите мне, — сказала она, и голос её стал ниже, тише, он резал воздух, как тот самый нож. — Если хоть одну монету украдёте, если хоть рупий не донесёте, если хоть крошку хлеба оставите себе — я найду вас. И я отрублю вам пальцы этим топором.

Она кивнула в угол, и я увидела топор — старый, зазубренный, с потёртой деревянной рукояткой. Он лежал на полу, и я вдруг поняла, что она не шутит.

— Возьмёшь повозку, — сказала повариха, и голос её стал обычным, как будто она только что не угрожала мне топором. — В конюшне. И золото. Вот.

Она протянула мне кожаный мешочек. Я взяла, и он был тяжёлым, холодным, в нём звенели монеты.

— Смотри мне, — повторила она.

Я кивнула и вышла.

Повозка была старой, с протёртыми бортами, но колёса казались крепкими. Я запрягла лошадь — старую, ленивую кобылу с опущенной мордой — и привязала поводья. Она даже не взглянула на меня. Просто стояла и жевала сено.

Мара уже сидела в повозке, когда я подошла. Я видела, как дрожат её руки, но она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего я почти поверила, что всё будет хорошо.

— Поехали, — сказала я.

Лошадь медленно тронулась с места.

Город встретил меня разноголосицей — здесь не было ни одной секунды тишины, всё кричало, стучало, звенело, и каждый звук вгрызался в уши, оставляя в голове пульсирующий, липкий след. Толпа толкалась, задевала плечами, несла запахи пота, жареного сала и дешёвых духов. Я шла между прилавков, и мне казалось, что город дышит мне в лицо — горячо, влажно, настойчиво. Где-то рядом ругались торговцы, где-то плакал ребёнок, где-то скрипели колёса повозок, и всё это смешивалось в один сплошной, давящий гул.

Я купила хлеб, крупу, соль, мясо. Мешки тяжелели, повозка оседала, и лошадь вздыхала, но я не останавливалась. Я шла, и Мара шла за мной.

Мы остановились у прилавка с солью. Я полезла за мешочком с золотом.

Его не было.

Я замерла. Рука нащупала пустоту там, где ещё минуту назад лежал тяжёлый кожаный мешок. Я перетряхнула карманы платья. Пусто. Заглянула в повозку. Пусто.

— Что случилось? — спросила Мара, глядя на моё лицо.

— Деньги, — сказала я, и голос мой сорвался. — Их нет.

Я стояла посреди шумного, грязного города, и мир вокруг меня начал расплываться. Я видела лица прохожих, они смотрели на меня с любопытством и равнодушием, и я чувствовала, как внутри меня поднимается что-то горячее, удушающее. Я вспомнила голос поварихи: «Если хоть одну монету украдёте — я найду вас». Я не украла. Но я потеряла. Это было хуже.

— Эйна, — сказала Мара, взяв меня за руку. — Эйна, не надо.

Но я уже не слышала её. Я стояла и смотрела на свои руки, чувствуя, как по лицу текут слёзы, и я не могла остановить их. Они текли сами, горячие и солёные, и я ненавидела себя за них. Я ненавидела себя за то, что не удержала деньги. Я ненавидела себя за то, что плачу. Я ненавидела себя за всё.

Я не слышала, как к нам подошли. Я не слышала голоса. Я почувствовала только, как кто-то тронул меня за плечо, и я подняла голову.

Ревен стоял передо мной. Его глаза были встревоженными, и я видела, как он смотрит на меня, как он смотрит на мои слёзы, на мои руки, на то, как я дрожу.

— Что случилось? — спросил он, и голос его был тихим и тёплым, как всегда.

— Я потеряла деньги, — сказала я, и голос мой сорвался. — Все деньги, которые дала мне повариха на припасы. Я не могу вернуться без них. Она… она убьёт меня.

Я не знала, почему я говорю это ему. Я не знала, почему я не могу остановиться. Но он смотрел на меня так терпеливо, так добро, что я не могла сдержать слова.

Ревен молчал. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, что я не могла понять. Потом он кивнул и исчез в кондитерской. Я стояла и смотрела на дверь, чувствуя, как внутри меня всё замирает.

Он вышел через минуту. В руках у него был кожаный мешочек. Он протянул его мне.

— Вот, — сказал он. — Возьми.

Я смотрела на мешочек, но не могла взять его.

— Это твои деньги, — сказала я. — Я не могу…

— Возьми, — повторил он. — Я знаю, что ты вернёшь. Я знаю, что ты честная. Возьми.

Я взяла мешочек и заглянула внутрь. Там было золото. Много золота. Но не столько, сколько мне было нужно. Я смотрела на него, и внутри меня что-то сжималось.

— Этого не хватит, — сказала я тихо.

Ревен смотрел на меня, и в его глазах не было разочарования.

— Я помогу, — сказал он. — Я знаю людей. Я знаю, у кого есть товар. Я найду тебе всё, что нужно.

— Я не могу просить тебя…

— Ты не просишь, — сказал он. — Я предлагаю.

Он развернулся и пошёл по рынку. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри меня что-то меняется. Я не знала, что это было. Я не знала, как это назвать.

Мара взяла меня за руку и сжала её.