Я села в углу на низкую скамейку и взяла нож. Мара принесла ведро с картошкой и поставила передо мной.

— Чисти, — сказала она. — Как обычно. Помнишь, как?

Я не помнила. Но руки помнили. Они сами взяли картошку, сами нашли правильный угол, сами начали срезать кожуру тонкой, ровной полоской. Тело знало то, чего не знала моя голова.

Я смотрела на свои руки и удивлялась. Они двигались быстро, уверенно, почти без моей воли. Три года. Три года Эйна чистила картошку на этой кухне, и её руки запомнили каждое движение.

Я чистила и смотрела в окно. За окном был внутренний двор. Там суетились слуги, бегали лошади, кто-то таскал дрова. А за всем этим — высокие стены, сложенные из серого камня. Такие же, как триста лет назад. Я вспомнила, как бегала по этому двору, когда была маленькой. Как смеялась. Как играла с другими детьми — до того, как меня отдали в дом восточного лорда.

Это было так давно. Так страшно давно.

— Ты картошку чистишь или рисуешь? — окликнула меня повариха. — Давай быстрее, у нас ужин через два часа.

— Чищу, — ответила я и опустила голову.

Я чистила картошку и думала о нём. О том, как он стоял у окна и смотрел в темноту. О том, как он был один всё это время. О том, что он ждал меня. О том, что он сжёг моих врагов. И о том, что завтра он женится на дочери одного из них.

Я хотела понять. Я хотела знать, почему он это делает. Политика? Власть? Или он просто сдался?

Дверь кухни открылась, и вошёл стражник. Высокий, широкоплечий, в чёрном плаще с золотым гербом. Он оглядел кухню и остановился на поварихе.

— Повариха, — сказал он. — Король требует ужин в свои покои. На двоих.

На двоих.

Я сжала нож так, что побелели костяшки. Повариха засуетилась, закричала на служанок, начала собирать корзину.

— Маришка, тарелки! Тина, кубки! Хлеб! Мясо! Сыр! Быстрее, быстрее!

Они бегали вокруг неё, как муравьи, складывая всё в корзину. Я смотрела на них и не могла двинуться.

— Я понесу, — сказала я.

Повариха удивлённо моргнула:

— Ты? Ты же только очнулась. Госпожа целительница сказала, что тебе нужен покой. Три дня! А у тебя голова не кружится? Ты упадешь, разобьешь посуду, а потом нам из твоей зарплаты вычтут.

— Я в порядке, — сказала я. — Я хочу помочь. Мне нужно привыкнуть к работе. Иначе я никогда не вспомню, как здесь всё устроено.

Она посмотрела на меня с сомнением, потом пожала плечами и махнула рукой:

— Неси. Но если уронишь — вычту из твоего жалованья. Ты знаешь правила.

Я взяла корзину. В ней были тарелки, кубки, хлеб, мясо, сыр, масло. И бутылка вина — дорогого, в резной стеклянной бутылке. Я чувствовала его запах даже через пробку. Тёмное, терпкое, с нотками дыма и мёда. Он любил такое вино. Он всегда любил его.

— Иди, — сказала повариха. — Только быстро. И не останавливайся по пути. Если у тебя закружится голова, ты не стой, а садись. Но посуду не урони.

Я кивнула и вышла из кухни.

Коридоры были пустыми. Слуги разбежались, готовясь к завтрашнему празднику. Где-то вдалеке слышались голоса — приглушённые, весёлые. Люди смеялись. Они готовились к свадьбе.

А я шла по коридору и чувствовала, как моя ярость растёт с каждым шагом.

Я знала эту дорогу. Я помнила каждый поворот, каждую ступеньку, каждую трещину в камне. Я бы могла пройти с закрытыми глазами. Я помнила, как мы шли здесь с ним — я смеялась, он держал меня за руку, и я думала, что это будет длиться вечно.

Это длилось не вечно. Это длилось всего год. А потом он пришёл ко мне в камеру и сказал «прости».

Я остановилась перед большой дубовой дверью. На ней был золотой герб — дракон, сжимающий в лапах рубин. Раньше на этом месте был просто дракон. Теперь он стал королём.

Я постучала.

— Войдите, — сказал его голос.

Я толкнула дверь и вошла.

Он стоял у окна. Спиной ко мне. В руке — кубок с вином. Он смотрел в темноту и не оборачивался. За окном сгущались сумерки, и его силуэт казался чёрным на фоне багрового заката.

Я поставила корзину на стол и хотела уйти.

Но не ушла.

Я стояла и смотрела на него. На его плечи. На его руки. На его тёмные волосы, в которых я не видела седины. Он не изменился. Ни капли. Только стал старше. Тяжелее. Опаснее.

— Я сказал, поставь и уходи, — сказал он. Голос был холодным, чужим. Я помнила его другим. Тёплым. Дрожащим от чувств.

Я не ушла.

Он медленно повернулся.

Наши глаза встретились.

Я видела, как он смотрит на меня. Как его взгляд скользит по моему лицу, по моим волосам, по моему платью. Он искал что-то. Что-то, что он сам не понимал.

— Ты не служанка из моей людской, — сказал он. — Я не видел тебя раньше.

— Я работаю на кухне, — ответила я. — Я упала с лестницы. Долго лежала без памяти. Госпожа целительница сказала, что я должна отдыхать три дня, но я не могла лежать. Я хотела работать.

— Три дня, — повторил он. — Значит, у тебя сотрясение. Упала с лестницы. Как это случилось?

— Я не помню, — сказала я. — Я помню только, что очнулась в людской. Мара сказала, что я упала.

— Мара, — он нахмурился. — Твоя подруга?

— Мы работаем вместе на кухне, — сказала я. — Она добрая. Она помогла мне встать.

Он шагнул ко мне. На один шаг. Ближе. Я чувствовала его запах — тот же запах, что триста лет назад. Смесь вина, кожи и драконьего огня. Этот запах я помнила лучше всего. Я вдыхала его, когда он обнимал меня. Я чувствовала его, когда он стоял у двери моей камеры в ту ночь.

— Твои глаза, — сказал он. — Я не видел таких глаз.

Я смотрела на него и молчала. Внутри меня боролись две Сафиры. Одна хотела крикнуть ему, что это я. Что я вернулась. Что я помню всё. Что я люблю его до сих пор, как любила тогда, и это чувство разрывает меня на части. Другая — холодная, как пепел, который покрывал мои руки, — хотела сказать: «Я ненавижу вас. Я хочу убить это чувство в себе. Я хочу убить вас за то, что вы сделали».

Я ненавидела его. Я любила его. Я хотела сжечь его заживо, как он сжёг меня. Много лет я была мертва, а он жил. Он стал королём. Он мстил за меня. И теперь он собирался жениться на другой.

Я хотела закричать. Я хотела броситься на него и бить кулаками в грудь, пока он не поймёт, что я — та, кого он потерял. Пока он не увидит во мне Сафиру.

Но я молчала.

Он стоял передо мной, смотрел в мои глаза, и я видела, как он мучается. Как он пытается понять, что его так тревожит. Как его рука почти тянется к моему лицу, но он останавливает себя. Как его дыхание становится глубже, быстрее.

— Ты не помнишь, как упала? — спросил он.

— Нет, — ответила я. — Я помню только боль. И темноту. А потом свет. И голос Мары.

— Ты боишься? — спросил он.

Я посмотрела на него. В его глаза. В его лицо. На его руки, которые сжимали кубок так, что кости белели.

— Нет, — сказала я. — Я не боюсь.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Я чувствовала, как он пытается разглядеть во мне что-то. Что-то, что он потерял. Что-то, что он искал сто лет.

Или двести.

Или больше.

— Ты знаешь, — сказал он. — Ты помнишь, кто я?

— Вы король, — сказала я. — Рубиновый король. Вы правите южными и восточными землями. Вы сожгли восточные земли. Вы отомстили за женщину, которую любили. Вы женитесь завтра на дочери Ледяного короля.

Он смотрел на меня. Его глаза потемнели. Он сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей.

— Много знаешь для служанки, которая потеряла память, — сказал он. — Кто тебе рассказал?

— Мара, — ответила я. — Она рассказала мне всё, пока я лежала.

— Мара, — повторил он. — Твоя добрая подруга. Она слишком болтлива для служанки.

Я молчала.

Он смотрел на меня, и я видела, как он борется с собой. Как он хочет спросить о чём-то другом. Как он боится спросить.

— Ты знаешь, как её звали? — спросил он. — Ту женщину. За которую я отомстил.

Я замерла.

— Нет, — сказала я. — Мара не знала её имени. Никто не знает.