Я чувствовал отца: слышал его прерывистое, хриплое дыхание у самого моего уха; чувствовал запах его старого, пропитанного потом и машинным маслом бушлата. И запах крови. Его крови. Я вспомнил, как отца отбросило взрывом. Значит, он был ранен. И всё равно он тащил меня.
— … прости меня, Кирилл… я тебя в это втянул… прости, сынок… — невнятно бормотал он, и его слова перемешивались с хрипами боли. Отец будто говорил не со мной, а с моей бесчувственной оболочкой, он как будто исповедовался перед призраком своего сына.
Отец упрямо шёл вперёд. Шатался, но шёл. Я не видел, но ощущал, где мы. Своей кожей я чувствовал густо и вязкий наэлектризованный воздух Аномалии, а мой нос раздражал запах озона, гнили и чужой, совершенно неземной жизни. Моих ушей доносился хруст стекловидной травы под отцовскими сапогами. Весь израненный и практически сломленный, движимый одной лишь иррациональной отцовской любовью, мой отец нёс меня через самое сердце ада.
И тут случилось странное.
Наступила тишина. Тотальная, неестественная.
До этого момента, даже находясь в таком полуобморочном состоянии, я улавливал фоновый шум Аномалии. Но теперь исчезло абсолютно всё: тихий гул, шёпот, потрескивание, ощущение тысяч невидимых глаз, следящих за тобой. Аномальный мир замер, словно гигантский невидимый хищник, который вдруг увидел что-то, что заставило его затаиться, поджать хвост и убраться с дороги.
Я почувствовал перемены и в отце: он зашагал намного увереннее и быстрее, а его дыхание, хоть и оставалось тяжёлым, утратило панический ритм. Теперь он уверенно шёл по прямой, не оглядываясь и не ожидая удара в спину.
Неся меня на плече, отец шёл сквозь лес, который расступался перед нами. Я не мог видеть, зато я явственно ощущал, что кошмарное давление на психику спало, а явной угрозы больше не было: поющие шипы не звенели; падальщики не сползали с деревьев, а хищные лианы не тянули свои щупальца. Отец не понимал, что происходит. Для него то, что аномальный мир внезапно замер, было чудом. Или страшным знамением. Он думал о том, что несёт на плече не просто своего сына, а нечто, чего боялась сама Аномалия. И этот суеверный ужас смешивался в нём с отчаянной надеждой.
Воздух тоже изменился, он стал чище и свежее, во рту исчез медный привкус Пыли. Мы вышли. Мы пересекли границу.
— Слава тебе, Господи… — выдохнул отец и опустился на колени, не в силах больше стоять. Он бережно опустил меня на обычную зелёную, пахнущую землёй траву.
Я услышал другие голоса. Вскрики. Испуганные, потрясённые.
— Капитан! Живой! Слава богу!
— А это… Кирилл Андреич? Боже милостивый…
— Погодите-ка… он и контейнер вытащил! Зелёная! Не зря ходили! — раздался чей-то радостный и неуместный в этом аду голос. Я почувствовал, как кто-то пытается дотронуться до контейнера, закреплённого на разгрузке у отца на спине.
Но отец не обратил на это никакого внимания. Богатство, которое было добыто ценой стольких жизней, сейчас было для него лишь бесполезным грузом. Он ничего не ответил, и я слышал лишь его судорожное дыхание. Он сделал это. Он вытащил меня.
Меня снова подняли, но теперь это были другие, более сильные руки. Меня несли к дирижаблю — я услышал знакомый скрип трапа, гул работающих вполсилы двигателей. Запах дома. Запах «Удачи».
Мы поднялись на судно, и меня уложили на койку в моей каюте. Вокруг сновали люди: кто-то пытался разрезать на мне одежду, кто-то принёс воды, чтобы напоить меня. Но эту суету прервал тихий, но твёрдый, как сталь, голос отца:
— Не трогайте его. Никто. Оставьте нас.
Дверь тихо скрипнула и закрылась за выходящими из каюты членами нашей команды. Звук последних шагов стих, и отец сел на стул рядом с моей койкой. Я почувствовал, как его грубая мозолистая рука коснулась моего лба, чтобы смахнуть с моих глаз слипшиеся от пота и крови волосы.
А потом отец увидел мою руку. От кисти до самого плеча она была покрыта чёрным пульсирующим узором, который медленно, но неумолимо впитывался в мою кожу. Я не видел, как беззвучно ахнул отец, и его лицо, и без того серое от усталости и горя, превратилось в застывшую от ужаса маску. Однако я *почувствовал* это также, как чувствовал его руку, что лежала на моём лбу. Страх отца за меня был настолько плотным и осязаемым, что просочился сквозь пелену моего цифрового небытия и зарегистрировался как внешняя аналоговая угроза.
На фоне бесконечного потока чужого кода в моей голове вспыхнула короткая строка, которая показалась мне немного насмешливой:
` ВНИМАНИЕ: ОБНАРУЖЕНА ПОВЫШЕННАЯ ЭМИССИЯ АДРЕНАЛИНА И КОРТИЗОЛА ОТ БЛИЗКОРАСПОЛОЖЕННОГО БИОЛОГИЧЕСКОГО ОБЪЕКТА. ПРИЧИНА: ВИЗУАЛЬНЫЙ КОНТАКТ С ПРОЦЕССОМ ИНТЕГРАЦИИ.`
Мой отец увидел чёрную живую печатную плату, которая расползлась по моей руке и пульсировала в такт моему бешено колотящемуся сердцу. Не рану и не болезнь, а что-то совершенно неизвестное и чуждое увидел на моей руке отец. Это было нечто, чему не было названия в его простом и честном мире.
— Что это? Что с тобой происходит, сынок? — его хриплый шёпот был полон первобытного страха, но боялся отец теперь не за мою жизнь, а за мою душу.
За дверью каюты послышались шаги, а потом и неуверенный голос одного из дневальных:
— Андрей Ильич, надо уходить! Быстрее! Пока еще какая-нибудь тварь не приползла на запах крови!
Этот окрик вырвал отца из ступора, и я почувствовал, как он вскочил, а стул под ним заскрипел.
— Готовьтесь ко взлёту! Живо! Поднять якоря! — поспешно крикнул он голосом, полным отчаяния, будто бежал от самого дьявола.
На палубе тотчас началась суета, и до меня начал доноситься топот сапог, скрип лебедок и ругань, с которой отдавались команды. «Удача» — наш старый израненный ковчег, — спешила покинуть проклятый берег.
А я по-прежнему лежал в каюте, и во мне продолжался процесс форматирования. Моё тело горело, но это был не обычный болезненный жар: прямо внутри меня горел сухой и жаркий огонь, а мои клетки превратились в миллионы крошечных доменных печей, переплавляющих мою биологию во что-то новое. ` ИНТЕГРАЦИЯ ФИЗИЧЕСКОЙ ОБОЛОЧКИ. ФАЗА 1: СКАНИРОВАНИЕ И ДИАГНОСТИКА.`
` СКАНИРОВАНИЕ ЗАВЕРШЕНО. ОБНАРУЖЕНО 17 КРИТИЧЕСКИХ ПОВРЕЖДЕНИЙ, 154 СРЕДНИХ, 3478 МЕЛКИХ.`
` ОСНОВНАЯ ПРОБЛЕМА: РАЗДРОБЛЕНИЕ ПОЗВОНКОВ (TH7-TH12), РАЗРЫВ СПИННОГО МОЗГА. СТАТУС НОСИТЕЛЯ: НЕИЗЛЕЧИМЫЙ ПАРАПЛЕГИК.`
Даже находясь в этом бредовом состоянии та часть меня, что ещё помнила инженера Кирилла, усмехнулась. «Неизлечимый параплегик». Спасибо, капитан очевидность. Я и без тебя в курсе.
Наш дирижабль вздрогнул и медленно начал набирать высоту. «Удача» улетала прочь от аномальной зоны, унося меня в неизвестность. Я лежал и думал о том, что по-прежнему заперт в собственном беспомощном теле, но теперь оно стало ещё и инкубатором для чего-то чужого, совершенно непонятного, но очень могущественного.
Последующие дни и ночи слились для меня в один бесконечно продолжающийся кошмар. Я метался в лихорадочном бреду и выкрикивал обрывки программного кода и бессмысленные наборы цифр на языке, который никто на борту не мог понять. Для всего экипажа я был проклят. Был лежачим напоминанием об ужасе, который они пережили, и источник нового страха. Я слышал их приглушённые и испуганные перешёптывания за дверью моей каюты — люди не понимали, что со мной происходит.
— … совсем плох. Горит, как в аду… — сказал молодой голос.
— Не подходи к нему, парень, — проворчал в ответ один из старожилов команды. — Видал его руку? Чёрная, как смоль. Это зараза аномальная, а он притащил её на себе. Никак, сам дьявол его пометил, а мы теперь сгниём все здесь из-за этого…
— Тихо ты, старый хрыч! Капитан услышит и тебе башку оторвёт. Андрей Ильич от сына вообще не отходит…
И это было правдой. Отец был моим единственным стражем и сиделкой в одном лице. Сутки напролёт он сидел у моей койки и менял холодные компрессы на моём пылающем лбу. Он почти не спал, и его лицо осунулось, а под глазами залегли глубокие тени. Отец постоянно разговаривал со мной: рассказывал о своем детстве, о том, как они с матерью строили этот дирижабль, о своих мечтах… Он говорил, говорил, говорил, словно пытался своим голосом и своими воспоминаниями удержать меня в этом мире и не дать окончательно раствориться в черном безумии, что неотвратимо поглощало меня. А безумие тем временем работало, не покладая рук.
