И вдруг — шестой образ.

«Таисия».

Я назвала его так ночью, не сказав дочери. Платье длиной до середины икры, с прямой на первый взгляд линией. Но стоило модели сделать шаг, как под тяжёлым синим верхним слоем вспыхивал внутренний — тончайший, почти невесомый, лиловый шёлк. Как тайная жизнь под «правильной» оболочкой.

— Боже… — вырвалось у меня. В горле встал ком.

Модели я искала дольше всего. И на «Таисию» мне нужна была особенная. Взрослая, но с лицом ребёнка. Нашла — в последнюю неделю, на просмотре, куда Лена затащила за волосы пол-Москвы.

Теперь эта девочка шла по подиуму в моём «Тая-платье», и я видела свою дочку — как в проекциях: сейчас двенадцать, а через восемь — вот так, в чужой одежде, в чужом свете. И очень хотелось, чтобы это была моя одежда. Мой свет.

Глаза защипало.

— Не вздумайте реветь, — тихо процедил Гордеев. — Вас снимают и со спины тоже.

Я всхлипнула, но получилось больше на смешок.

Когда на подиум вылетел «Феникс» — та самая чёрная, как ночь после развода, юбка с сумасшедшим разлетом — зал взорвался. Не криками — движением. Люди заёрзали, навалились корпусами вперёд, телефоны подались ближе, как будто хотели поймать этот мах крыльев в свои прямоугольники.

Модель шла босиком, как я и решила. Длинные ноги, узкая ступня. При каждом шаге юбка отрывалась от пола, как чёрный дым, подхваченный ветром.

В какой-то момент она резко развернулась, юбка взлетела вверх, открывая колени, часть бедра, тёмную подкладку — и застывший в объективе силуэт был похож на птицу, рвущуюся с виселицы.

Кто-то громко хлопнул. Потом ещё. И ещё.

Аплодисменты начали с шестого образа и больше не прекращались.

И всё это время я чувствовала спиной — жёсткий, прожигающий взгляд из глубины зала. Как луч лазера.

Я знала, не видя: это Андрей. Он всё-таки пришёл. Не приглашённый. Как всегда — самоприглашённый во всё, что мне важно.

Но сейчас не про него.

Сейчас — про меня.

Когда все десять образов вышли и встали в линию, звук схлынул, как вода. Музыка стихла на полуслове. В зале повисла напряжённая пауза — этот миг между вдохом и выдохом.

По сценарию, сейчас я должна была выйти.

— Иди, — Костя толкнул меня в спину. — Там твой расстрел. Или коронация. Выясни уже.

Я шагнула.

7. Выход на подиум: моё тело против меня

Подиум под каблуками отдавал в кости. Свет, как клинок, резал глаза. Я шла навстречу ряду лиц — дорогих, ухоженных, заморозивших чувства ботоксом.

Но видела только троих.

Родители — в последнем ряду. Мама с мокрыми щеками, без стеснения. Папа, хлопающий как мальчишка, ладонями, потемневшими от лет работы на заводе.

И между ними — Тая. Высокая для своих лет, в чёрной худи, расправив плечи. Сухие, взрослые глаза, в которых плескалось такое количество гордости, что мне хотелось просто лечь на этом подиуме и умереть от счастья. В первый раз за много лет — от счастья, а не от боли.

Вдох.

— Это твой момент, Громова, — где-то очень далеко за спиной шепнул голос Гордеева. Или мне показалось. — Не проеб...

Я шагнула в центр. Модели сомкнулись за спиной, как крылья.

Зал поднялся не весь — но достаточно людей встали, чтобы звук аплодисментов ударил в уши гулом. Я услышала, как Лена ругается шёпотом у стены: «Сука... Это реально работает».

Тело подводило. Колени дрожали, как в первый раз в Милане, когда я была ещё девочкой из Твери, в туфлях на размер больше. Только тогда я верила, что мир — добр. А сейчас знала, что он скорее хищник.

Но теперь и я — не добыча.

Я поклонилась. Низко. Так, что позвоночник затрещал. Это был поклон не им — себе. Той, которую я похоронила, и той, которую только что родила обратно.

И в этот момент я увидела Андрея.

У входа, в тени, но так, чтобы быть замеченным. В идеальном тёмно-синем костюме, который я, конечно, узнала. Рядом — его новая Снежана. Искусственно беззаботная, уткнувшаяся в телефон.

Он не хлопал. Не улыбался. Просто смотрел. И в его взгляде была не только злость. Там была… паника. Короткий, обнажённый миг осознания: «Она больше не моя мебель».

Этот взгляд был вкуснее любых аплодисментов.

Я развернулась и ушла за кулисы.

8. Тело сдаётся: паническая атака на диване

Как только за спиной захлопнулась чёрная драпировка, ноги отказались держать.

Мир плыл. Сердце билось так, будто пыталось разбить рёбра и выскочить наружу.

— Кислорода, ей нужно… — чей-то голос.

— Не трогайте её! — это Костя, узнаю по тональности «сам знаю, что делать».

Меня буквально внесли в маленькую гримёрку — там, где старое зеркало с облетевшей позолотой и один видавший жизнь диван. Я села, потом поняла, что не попала на сиденье, а приземлилась на что-то тёплое и упругое.

Чужое тело.

— Спокойно, Громова, — тихий, абсолютно уверенный голос у самого уха. — Это не инфаркт. Это паническая атака. Неприятно, но не смертельно.

Гордеев.

Я сидела у него на коленях, как сумасшедший кот, который сам прыгнул, а теперь не знает, как слезть. Его грудь — прямо за моей спиной. Его ладони — на моих плечах. Пальцы сжимают, задавая ритм.

— Вдох, — проговорил он. — На четыре. Раз… два… три… четыре. Задержать. Раз… два… три… Выдох. На восемь. Тянем. Раз… два…

Я попыталась. Воздух застревал где-то на уровне горла.

— Не получается, — прохрипела я. — Голова... шумит.

— Ничего, — он приблизил губы к моему уху, и шёпот по коже побежал мурашками. — Я никуда не тороплюсь. У нас ещё вся жизнь, чтобы вы научились дышать рядом со мной.

Я фыркнула, больше от нервов:

— Самоуверенный ублюдок.

— Это мой официальный титул, — согласился он. — Давайте ещё раз. Вдох.

Его ладони медленно скользнули с плеч на рёбра — аккуратно, без пошлости, но так, что я через тонкую ткань рубашки вдруг отчётливо почувствовала: у меня есть тело. Не просто оболочка, но живая, горячая плоть.

Он будто ловил руками мои дыхательные движения, задавал ритм:

— Вот так. Ещё. Вы умеете держать под контролем линию плеча, баланс кроя, посадку по фигуре. Держите так же своё дыхание. Вы же всё любите контролировать.

— Не всё, — выдохнула я. — С мужчиной у меня, как показывает практика, полный провал.

— Исправим, — хмыкнул он. — Но не сегодня. Сегодня вы уже сделали достаточно подвигов.

Постепенно мир вернулся. Сначала — звуки за дверью: гул голосов, музыка. Потом — запахи: пудра, пот нервных людей, кофе. И только потом — ощущения собственного тела.

Я поймала момент, когда его руки всё ещё удерживают меня, но мне уже не нужно это удерживание, чтобы не упасть.

— Можно я всё-таки слезу? — осторожно спросила я. — А то, если сюда сейчас ворвётся Лена, она продаст эту картинку всем таблоидам страны.

Он не сразу убрал руки.

— Жаль, — сказал он тихо. — Это была бы хорошая обложка: «Свобода нашла опору».

Я чуть повернула голову, и наши взгляды встретились почти в упор. Его зрачки были расширены. Щетина на скулах — чуть гуще, чем утром. И тонкая белёсая полоска шрама у виска, которую я раньше не замечала.

Было бы слишком легко — сейчас. Просто наклониться. Полтора сантиметра. И провалиться в то, чего я боюсь.

Я не наклонилась.

Я соскользнула с его колен осторожно, как с высокого табурета, и села рядом, на край дивана. Так, чтобы между нами оставалось десять сантиметров воздуха.

— Уже лучше, — сказала я. — Спасибо. За реанимацию.

— На здоровье, — он откинулся на спинку, положил одну руку на спинку дивана, почти за моей головой. Не обнимая, но… как будто мог. — В следующий раз предупредите, если собираетесь вырубаться на сцене. Я не люблю импровизацию логистов.

— В следующий раз постараюсь не умирать вообще, — буркнула я.

В дверь тут же влетела Лена — вихрь фуксии, айпада и лака для волос.

— Ага, — она окинула нас взглядом. — Я знала, что вас найду именно здесь. — Обернулась к Гордееву: — Ты хоть раз в жизни можешь не быть драматичным клише?