— Проверка позиций, — сказал он, окидывая взглядом стойки. — Где наша волчица?

— Тут, — ответила я. — И сейчас блеванёт от страха.

Он подошёл так близко, что я почувствовала его дыхание.

— Слушайте меня внимательно, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. — Сейчас будет много людей. Шум, вспышки, сплетни. Они все придут смотреть, как ты споткнёшься. Ты должна выйти и дать им зрелище. Но не то, которое они ждут.

— Они ждут провала, — сказала я.

— А ты дашь им взлёт, — ответил он. — И ещё. Не пытайся нравиться. Ты тут не за этим.

— А за чем? — спросила я.

Он улыбнулся краем губ:

— За властью.

Эти слова ударили в грудь сильнее, чем любой комплимент.

— Начинаем саундчек! — заорал звукорежиссёр. — Где чёртова Громова? Нам нужно пройти реплику её выступления!

Я шагнула к сцене, но вдруг почувствовала лёгкое дёргание за руку.

Тая. В тёмных джинсах, чёрной толстовке, будто хотела слиться со стеной. Глаза серьёзные, взрослые.

— Мам, — сказала она. — У меня есть ещё одна новость. Нехорошая.

Я похолодела:

— Валяй.

— Папа пригласил на свой показ… — она запнулась, — бабушку и дедушку из Твери. Они уже в Москве. И… они думают, что идут посмотреть на твою коллекцию. Он им не сказал, что это его мероприятие.

— Что?.. — у меня перехватило дыхание. — То есть он…

— Он хочет, чтобы они пришли туда, а не к тебе, — спокойно закончила Тая. — И чтобы потом мог говорить: «Даже твои родители меня поддерживают».

Больно было физически. Как от удара под дых.

— Где они? — выдавила я.

— Я скинула им адрес сюда, — сказала она. — С другого номера. Они уже в такси. Будут у входа за двадцать минут до начала. Я встречу их. И приведу сюда. Хочешь?

Я смотрела на неё. На свою двенадцатилетнюю дочь, которая сейчас решала мои взрослые войны так, как я сама не решилась бы.

— Хочу, — сказала я. — Очень.

— Тогда работай, — кивнула она. — Остальное — на мне.

Она исчезла в дверях служебного выхода — маленькая чёрная молния.

Гордеев всё это время молча стоял в стороне, слушая.

— Ваша дочь лучше половины ваших коллег, — сказал он.

— Лучше меня, — ответила я. — Уже.

— Не скромничайте, — бросил он. — Ей от кого-то же это передалось.

5. Презентация: три минуты, которые решили всё

Сцена была освещена так, как я всегда мечтала: узкий световой коридор, уходящий в темноту. Инвесторы — в полукруге, чуть выше, как жюри на экзамене. Камеры, телефоны, записные книжки.

Я стояла сбоку, за кулисой, и пыталась дышать.

— Дышите животом, — шепнул за спиной голос Лены. — Как на йоге. Вдох — на четыре, выдох — на восемь. Не рожали бы вы двоих, я бы сейчас переживала.

— Мне легче не стало, — прошептала я.

— Должно, — пожала плечами она. — Ладно, ты сможешь. У тебя вон ребёнок сейчас бабушку с дедушкой от отбора к Андрею отвоёвывает, а ты тут боишься тридцать мужиков в костюмах.

Это почему-то сработало.

— Дамы и господа, — голос ведущей был чётким, уверенным. — Мы рады представить вам новый российский бренд, который уже до показа вызвал ажиотаж в индустрии. «Свобода». Креативный директор — Снежана Громова.

Аплодисменты. Тёплые? Вежливые? Я не успела понять.

Я вышла.

Свет ударил в глаза. На секунду всё вокруг превратилось в белое пятно. Я чувствовала только холод сцены под каблуками и вкус собственной крови во рту — я прикусила язык, даже этого не заметив.

Люди. Лица. Они расплывались, но я отчётливо увидела несколько:

Андреев главный инвестор, который ещё вчера встречался с ним в Париже.

Главный редактор модного журнала — моя бывшая «почти-подруга», которая перестала звонить после свадьбы.

И… родители. Мои. Мама с отцом сидели в последнем ряду, зачем-то прижав к груди сумки, как щиты. Между ними — Тая. Она подмигнула мне.

Я вздохнула.

— Добрый вечер, — сказала я. Голос звучал неожиданно ровно. — Меня зовут Снежана Громова. Десять лет назад мне говорили, что я — будущее российской моды. Потом я вышла замуж. И будущее перенесли.

Несколько людей тихо хмыкнули. Кто-то перестал листать телефон.

— Все эти годы я шила платья для чужих жён и подбирала галстуки чужим мужьям, — продолжила я. — Это было удобно всем, кроме меня. — Я на секунду замолчала. — В какой-то момент я проснулась, поняла, что мне тридцать два, и я — мебель. Хорошая, дорогая, но всё равно мебель. И мне стало страшно. А потом я решила, что страх — плохой интерьерщик. И вышла из дома.

Несколько улыбок. В первом ряду кто-то наклонился вперёд.

— «Свобода» — это не только название бренда, — сказала я. — Это то, что я хотела дать себе. И тем женщинам, которые жили как я: для кого-то, вместо себя, вместо жизни. Это одежда для тех, кто однажды просыпается и понимает: «Я больше так не хочу». — Я перевела дух. — У нас нет громкой фамилии в названии. У нас есть одна идея: вы имеете право быть собой. Даже если это кому-то очень не нравится.

Я отчётливо почувствовала, как одно из лиц в зале напряглось — бывший деловой партнёр Андрея. Его губы сжались в тонкую линию.

— Сегодня мы покажем вам первую капсульную коллекцию «Свободы», — закончила я. — Это десять историй. Десять женщин. Десять состояний. Возможно, вы узнаете в них себя. Если да — значит, я всё сделала правильно.

Я поклонилась и ушла со сцены. Ноги дрожали так, что я чуть не споткнулась.

За кулисами меня перехватил Гордеев. Схватил за локоть, развернул к себе.

— Выдохнули? — спросил он.

— Нет, — честно сказала я. — Я вообще сейчас не дышу.

— Тогда подышите позже, — сказал он. — Сейчас — смотри.

Музыка ударила в зал — вязкий бас с лёгким, почти незаметным женским вокалом, растянутым по нотам, как шёлк по косой. Свет стянулся в узкую дорожку на подиуме — остальное пространство провалилось во тьму.

Я вцепилась пальцами в кромку кулисы так, что побелели костяшки.

Первая вышла «Рассвет».

6. Показ: когда ты видишь своё сердце со стороны

Девушка в красном шёлке шла медленно, властно, как будто подиум принадлежал ей по праву рождения. Ткань обнимала её тело так плотно, что я видела под кожей игру мышц — гибких, натренированных, настоящих. Спина — голая, лопатки двигаются, как крылья под кожей. Каждый шаг — как удар маятника.

В свете прожекторов цвет шёлка становился жидким огнём — от тёмно-бордового по краям до почти оранжевого в тех местах, где лучи пробивали насквозь. По залу прокатился тихий вздох. Я слышала его физически — как будто воздух стал тяжелее.

— Дышите, Громова, — шепнул у самого уха Гордеев. Я даже не заметила, как он подошёл ближе. Его ладонь лёгким, едва ощутимым движением коснулась моей поясницы, будто фиксируя: стоять, не падать.

Вторая — «Броня».

Пиджак оверсайз с подчёркнутыми плечами и узкие, как кожа, брюки из кашемира. Модель — высокая темнокожая девушка с совершенно выбритой головой. Никаких украшений. Только ткань, линия и её взгляд — прямой, в зал, как выстрел.

Я услышала, как Артём за моей спиной выдохнул:

— Вот это — можно продавать. Много. Дорого.

Я не обернулась. Сейчас я не могла быть никем, кроме той, кто смотрит, как её мысли ожили.

Третья — «Кокон».

Белый шёлк на смуглой коже. Открыто одно плечо — левое, над ключицей тончайшая выемка, куда так и просится поцелуй. В талии — почти невидимая драпировка, собранная в мягкую складку, от которой блуза как будто «дышит» вместе с телом.

Я чувствовала, как у меня немеют пальцы. Это было слишком… интимно. Смотреть на свои фантазии и понимать, что теперь их только ленивый не обслюнявит в прессе.

— Они не обсуждают, — хрипло сказал Гордеев, будто прочитав мои мысли. — Они жрут. Впервые за много лет — что-то живое.

«Живое» — это были мои вены, сейчас натянутые, как струны.

Четвёртый, пятый выход… Модели сменяли друг друга, как кадры. Я уже не отделяла, где заканчивается эскиз и начинается реальность.