— Обсуждали, обсуждали, — хмыкнула мама. — Но мы всем сказали, что это ты дверью Андрею врезала. Пусть боятся.

— Мама, — возмутилась Тая, — ты же говорила, что не будешь врать.

— Это не ложь, это художественный образ, — отмахнулась та. — Хотя я бы на твоём месте, Снеж, уж точно ему дверью…

— Ма! — одновременно хором сказали мы с Таей.

Макар, не вникая, влез на меня, обняв за шею.

— Мам, — прошептал на ухо. — А ты будешь ещё делать такие… парады с платьями?

— Буду, — ответила я. — Если не помру от страха раньше.

— Не помрёшь, — уверенно заявил он. — Ты у нас как супергерой. Они не дохнут, пока зло не побеждено.

Я прижалась щекой к его тёплым волосам.

Супергерой. С синяком и зайчиками под глазами.

Мы сели ужинать. Папа рассказывал истории из Твери, мама — как соседки «все в восторге, даже Марья Ивановна, которая никого никогда не хвалила», Макар лепил дракона из картошки, Тая молча скроллила телефон под столом.

Я чувствовала: она что-то скрывает.

После ужина, когда посуду помыли и Макар отправился строить очередной космодром из стульев, Тая зашла ко мне в комнату.

— Мам, — сказала она, запирая за собой дверь. — Есть ещё один момент. Про папу.

Я напряглась:

— Что он ещё сделал?

Она вздохнула:

— Не сделал. Написал. — Протянула мне телефон.

На экране — переписка «Папа» — «Тая».

Последние сообщения:

Папа: «Ты взрослая девочка. Ты же понимаешь, что мама сейчас просто ведётся на игру этого Гордеева? Он ей делает красиво, а потом уйдёт. Я не хочу, чтобы ты потом её собирала по кусочкам.»

Тая: «А ты когда уходил, тоже обо мне думал, да?»

И — его ответ, присланный полчаса назад:

«Я был дураком. Но хоть теперь пытаюсь сделать всё правильно. Ты же знаешь, я тебя люблю. И маму люблю. По-своему. Всегда любил.»

У меня внутри всё скрутило.

— Я не отвечала пока, — сказала Тая. — Я… не знаю, что ему сказать. И… хотела, чтобы ты знала.

Я сжала пальцами переносицу. Голова заболела новой волной.

— Мам, — заглянула она мне в глаза. — Ты… ты всё равно… не вернёшься к нему, да?

Вопрос — ножом по старому шраму. Там уже заросло, но ещё чувствительно.

— Нет, — тихо сказала я. — Даже если он сто раз напишет, что любит. Это не отменяет всего, что было. И… того, что он делает сейчас.

Она кивнула. Губы у неё дрогнули.

— Просто… — она села рядом, сжав ноги, — у меня иногда такое чувство, будто я должна выбирать. Между ним и тобой. И это… очень больно.

Я обняла её, прижимая к себе.

— Ты не должна выбирать, — прошептала. — Никогда. Его — как папу. Меня — как маму. Наши разборки — не твоя война. Это мы с ним… — я сглотнула, — взрослые идиоты. А ты — ребёнок. Ты имеешь право любить нас обоих. И злиться на обоих тоже.

Она кивнула, уткнувшись лбом мне в плечо.

Мы сидели так долго. Я чувствовала её вес, тепло, еле заметный запах её шампуня с малиной. Она уже почти моя ростом. Ещё чуть-чуть — и будет смотреть на меня сверху вниз.

— Мам, — тихо сказала она через какое-то время. — А если у тебя… получится с вот этим… — она неопределённо повела рукой, — Кириллом… Он… он не будет, как папа?

Я закрыла глаза.

Картинка всплыла сама: его руки на моих рёбрах, его голос у уха, его честное «я не умею» и не менее честное «я хочу».

Я не могла обещать ей того, в чём не была уверена.

— Я не знаю, — честно ответила. — Никто не знает, что будет. Но… — я чуть сильнее прижала её, — я знаю только одно: второй раз я себя не предам. Не отдам свои мечты, свою работу, свою свободу. Ни ради кого. Если он… — я выдохнула, — сможет быть рядом с такой мной — тогда посмотрим. Если нет — тогда нет.

Она кивнула, и я услышала её тихое:

— Я в тебя верю. Сильнее, чем в него. И… чуть-чуть меньше, чем в себя.

Я рассмеялась — хрипло, но от сердца.

— Правильные приоритеты, — сказала. — Так и держи.

В ту ночь я всё-таки легла пораньше. Не потому что не было дел. Потому что моё тело — это единственный инструмент, который точно не купит никакой фонд и не отнимет никакой бывший муж. И если я его загоню — не будет ни «Свободы», ни свободы.

Перед тем как уснуть, я взяла телефон.

Сообщение от: Кирилл.

«Как вы? Не передумали работать со мной после сегодняшнего цирка?»

Я улыбнулась в темноте.

Напечатала:

«Передумала. Теперь придётся работать ещё жёстче. Для компенсации морального ущерба.»

Пауза. Ответ:

«Справедливо. Завтра в 8:30 — завтрак в офисе. Покажу, как выглядят настоящие таблицы ада.»

Я чуть подумала.

«Я сама — таблица ада. Не испугаюсь.»

Три точки. Потом:

«Посмотрим, Громова. Спокойной ночи. Не пытайтесь сегодня спасать мир. Максимум — себя.»

Я положила телефон на тумбочку.

Спасать себя.

Эта мысль показалась мне одновременно эгоистичной и… правильной.

Я уснула. Без кошмаров. Без паники. С какой-то тихой, странной уверенностью, которой не было у меня очень давно:

Да, впереди — война, кроты, фонды, Андрей, собственные тараканы. Да, я могу снова ошибиться. Да, я могу снова разбиться.

Но теперь я — не мебель.

Я — Снежана Громова. Женщина в теле, которое дрожит от страха и желания. Мать двоих детей, у которых хватает мудрости на двоих взрослых. Волчица, которая научилась не только выживать, но и выбирать тех, с кем она идёт по лесу.

И рядом со мной теперь есть человек, который держит меня за руку не для того, чтобы сжать, а для того, чтобы отпустить, когда я скажу «готова».

А это — не клетка.

Это — шанс.

В 8:30 утра я стояла перед дверью кабинета Гордеева с таким чувством, будто меня ведут на операцию без наркоза.

В руке — стакан капучино из кофемашины на первом этаже (жидкий, горький, с пеной, которая уже осела и выглядела как предательство). На плече — сумка с ноутбуком, блокнотом, тремя прототипами пуговиц, которые я отбирала вчера до полуночи, и двумя детскими рисунками, которые Макар сунул мне в карман «для удачи».

На мне были те самые джинсы — тёмно-синие, купленные на последние сбережения. И белая рубашка. И мои старые туфли, которым, кажется, было уже всё равно, куда идти, лишь бы не свалиться по дороге.

Я постучала.

— Войдите, — раздалось из-за двери.

Голос у него был — утренний. Чуть хриплый, как будто он не спал, но точно не отдохнувший. Или спал, но мало. Или не спал вообще, а всю ночь читал сводки о том, как «неизвестные инсайдеры» разбирают нашу вчерашнюю победу по косточкам.

Я вошла.

Кабинет Гордеева — не тот, куда я приходила на собеседование, а его личный. Маленькая, почти монашеская комната на третьем этаже. Стол, заваленный бумагами. Три экрана на стене, на одном из которых — графики, на втором — текст, на третьем — фотографии моделей с вчерашнего показа.

Никаких личных вещей. Ни одной фотографии. Только кофейная кружка — чёрная, без надписей, затертая до блеска. И запах — тот самый, терпкий, с нотками кожи и апельсина, который теперь ассоциировался у меня только с ним.

— Вы рано, — сказал он, не оборачиваясь. Сидел за столом, в том же чёрном свитере, что и вчера. Или в новом, но точно таком же. Волосы чуть влажные — только из душа. Лёгкая небритость стала ещё заметнее.

— Вы сказали «в 8:30», — ответила я, закрывая за собой дверь. — Я пришла в 8:30. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Надеюсь, ваши часы сегодня не спешат.

Он усмехнулся, повернулся на стуле.

— Сегодня они идут ровно, — сказал он. — Я их специально проверил. Хотел посмотреть, придёте ли вы вовремя после вчерашнего.

— И что, пришла бы, даже если бы они спешили, — ответила я, садясь на стул напротив. — Я больше не опаздываю. Это унизительно.

— Привыкайте, — сказал он, разворачивая ко мне один из экранов. — В этом бизнесе унизительно всё. Особенно — первые полгода.