— Целуйте, — сказала я. — Но учтите: если вы сделаете мне больно, я опубликую видео.

Он рассмеялся — впервые за всё время, что я его знала. Смех у него был хриплым, тёплым, настоящим.

— Не сделаю, — сказал он. — Обещаю.

Он наклонился. Его губы коснулись моих — мягко, нежно, как будто я была хрустальной. Как будто боялся разбить.

И в этот момент я поняла: я не боюсь. Не боюсь его. Не боюсь себя. Не боюсь того, что будет.

Потому что я — Снежана Громова. Волчица. Которая наконец-то нашла свою стаю.

И она была готова к бою. К жизни. К любви.

Ко всему, что придёт.

Даже если это всё будет больно.

Потому что боль — это не конец. Это — начало. Начало чего-то нового. Чего-то настоящего.

Чего-то, что называется «свобода».

Я проснулась от того, что было тепло.

Не то привычное, утреннее, когда костьми чувствуешь пустоту рядом — ту самую, ледяную, которая за десять лет стала такой же частью меня, как дыхание. А другое — живое, человеческое, с чужой тяжестью на груди и чужим дыханием в волосах.

Я не открывала глаза. Боялась.

Если я открою их — реальность рассыплется. Окажется, что это сон. Что я всё ещё в своей холодной постели, в пустой квартире, где на подушке — только след от головы, которую я сама же и оставила.

Но тело не врало.

Под щекой — не хлопок моей наволочки. Грубая, мягкая ткань мужской футболки. Пахнет не моим кондиционером с запахом хлопка, а им — кожей, табаком, тем самым парфюмом с нотками апельсина. Рука, тяжелая, спокойная, лежит на моей талии — не сжимает, не ласкает, просто держит. Как будто я могу исчезнуть, если он уберёт ладонь.

Я осторожно, сквозь ресницы, приоткрыла глаза.

Полумрак. Шторы задернуты — не мои, не те, что я вешала десять лет назад в своей спальне. Тяжелые, темно-серые, почти чёрные. Сквозь щель пробивается полоска света — уже утро, но раннее, то самое, когда город ещё не проснулся, а воздух за окном кажется жидким серебром.

Потолок. Не мой — выше, белый, с едва заметной трещиной у люстры. На люстре — пыль. Я машинально отметила: не убирается. Или убирается, но редко. Или убирает не он.

Я медленно повернула голову.

Он спал.

Гордеев. Кирилл. Кир — как я назвала его прошлой ночью, когда всё уже случилось, когда не было сил на «вы» и «Кирилл Сергеевич», когда остались только мы — два человека, которые слишком долго боялись чувствовать и наконец перестали бояться.

Он спал на спине, раскинув одну руку в сторону — той самой, что не лежала на моей талии. Лицо во сне было другим. Не тем ледяным, непроницаемым, которое я привыкла видеть в офисе. Не тем насмешливо-опасным, каким он смотрел на инвесторов. Другим — расслабленным, почти уязвимым.

Ресницы — длиннее, чем я думала. На щеках — тени от скул, такие глубокие, что кажется, будто кто-то провёл по лицу резцом. Губы чуть приоткрыты — дышит ровно, глубоко. На виске — тот самый шрам, который я заметила вчера в гримёрке. Белёсая полоска, похожая на молнию. Я тогда не спросила, откуда он. Сейчас подумала: может, и не спрошу никогда. У каждого есть шрамы, которые не хочется объяснять.

Он был красив. Не той глянцевой красотой, от которой сходят с ума девочки-подростки. А другой — взрослой, опасной, как нож, который может порезать, но без которого не нарежешь хлеба к ужину.

Я смотрела на него и не верила.

Это я. Снежана Громова. Домохозяйка. Мать двоих детей. Женщина, которую десять лет называли «женой Соболева». Лежу в постели мужчины, который ещё месяц назад был для меня мифом, легендой, человеком с обложки глянца.

И мне не страшно.

Странно. Должно быть страшно. Должна быть паника, утреннее «что я наделала», лихорадочные сборы, пока он не проснулся. Но вместо этого — тишина. Внутри. Как будто всё встало на свои места. Как будто я всю жизнь спала не в той постели, не с тем мужчиной, не в той жизни.

Я осторожно, стараясь не разбудить, провела пальцем по его руке — от локтя до запястья. Кожа тёплая, гладкая, под пальцами — твёрдые мышцы. Он не спортсмен, не качок. Но в нём чувствуется сила — та, которая не напоказ, а внутри. Как пружина.

Он шевельнулся. Я замерла.

— Подглядываешь? — голос хриплый, сонный, но в нём уже просыпается знакомая насмешка.

— Изучаю, — ответила я шёпотом. — Материал для будущих эскизов.

— И как, вдохновляющий материал? — он открыл глаза. Серые, мутные со сна, но уже опасные.

— Очень, — честно сказала я. — Особенно шрам на виске. И татуировка.

Он замер.

— Откуда ты знаешь про татуировку? — спросил он.

— Я же говорила: изучала, — улыбнулась я. — Ночью. Когда ты уснул.

Это была правда. После всего, когда он отключился — усталый, расслабленный, впервые за долгое время позволивший себе просто быть, а не контролировать, я лежала рядом и рассматривала его. Как карту. Как коллекцию. Как человека, которого боялась потерять, ещё не успев найти.

На левом плече, там, где ключица переходит в дельту, — маленький чёрный силуэт. Волк. Или собака. Трудно разобрать в полумраке. Но пасть оскалена. Глаза — две белые точки.

— Что это значит? — спросила я тогда, проведя пальцем по рисунку. Он уже спал — или делал вид. Не ответил.

Сейчас я повторила вопрос:

— Что значит татуировка?

Он помолчал. Потом сказал:

— Это напоминание. Что я — не домашний пёс. Что меня не приручить. Что я кусаюсь, когда пытаются посадить на цепь.

— И часто пытались? — спросила я.

— Каждый день, — ответил он. — В этой индустрии только так. Либо ты волк, либо ты овца. Я не овца.

Я усмехнулась.

— Я тоже не овца, — сказала я. — Просто забыла об этом на десять лет.

— Теперь вспомнила, — он перекатился на бок, оказался надо мной, опираясь на локти. Его лицо — в нескольких сантиметрах от моего. Дыхание — на моих губах. — И что теперь?

— Теперь — живём, — ответила я. — Дальше. Вместе. Или по отдельности. Но без страха.

— Без страха не получится, — сказал он. — Страх — это часть нас. Я боюсь, что ты уйдёшь. Что я тебя не удержу. Что я тебя недостоин. Что ты проснёшься и поймёшь: «Боже, что я делаю в постели с этим старым циником?».

— Ты не старый, — сказала я. — И не циник. Ты — человек, который слишком долго прятался за маской. А я — та, кто эту маску сняла. Не специально. Просто… так вышло.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом поцеловал. Не так, как вчера в сквере — нежно, боязливо. А по-другому — требовательно, жадно, как будто хотел выпить меня всю, до дна.

Я ответила.

Потому что не хотела пить. Я хотела утонуть.

Потом мы лежали в тишине. Его голова — на моей груди. Мои пальцы — в его волосах, коротких, жёстких. Я чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, успокаивающе.

— Кирилл, — сказала я.

— Мм?

— Что мы скажем Лене? Она же нас убьёт.

Он усмехнулся, не открывая глаз.

— Скажем, что обсуждали бюджет. Всю ночь. Очень продуктивно.

— Она не поверит.

— Она умная девочка, — сказал он. — Она уже всё поняла. Ещё тогда, в гримёрке. Когда я держал тебя на коленях.

— И что, ничего не скажет?

— Скажет, — ответил он. — Но не нам. А себе под нос. С матом. А нам — сделает вид, что ничего не знает. Потому что так проще.

— А остальные? Команда? Костя? Артём?

— Костя скажет: «Я же говорил». И будет прав. Артём сделает вид, что ему всё равно. Но будет просчитывать риски — как наш роман повлияет на инвестиционную привлекательность бренда.

— А как он повлияет? — спросила я.

— Пока никак, — ответил он. — Если мы не будем вести себя как подростки. На людях — работа. Только работа. Никаких взглядов, никаких касаний, никаких намёков. За стенами офиса — как хотим. Но внутри — профессионалы.

— Сможешь? — спросила я.

— А ты? — спросил он.

Я подумала.

— Смогу, — сказала я. — Я десять лет притворялась, что люблю человека, которого ненавижу. Притвориться, что не люблю того, кого… — я запнулась.