— Кого? — он открыл глаза, посмотрел на меня.

— Неважно, — сказала я. — Важно, что я справлюсь.

Он сел на кровати, потянулся за телефоном на тумбочке.

— Который час? — спросила я.

— Полвосьмого, — ответил он. — Через час нам быть в офисе. У тебя встреча с потенциальным инвестором. Из тех, кто не читает утренние новости. Точнее, читает, но ему плевать.

— Кто это? — спросила я, садясь. Простыня сползла, открывая грудь. Я не стала её поправлять. Он смотрел. И не отводил взгляд.

— Женщина, — сказал он. — Ей за шестьдесят. Она владеет сетью бутиков по всей Европе. Она — старая, злая и очень богатая. Она ненавидит твоего бывшего. Потому что он когда-то обманул её с поставками. Она хочет ему отомстить. Мы ей дадим такую возможность.

— Звучит как план, — сказала я.

— Это не план, — ответил он. — Это — надежда. План будет, когда она согласится.

Я встала. Нашла свою рубашку — она валялась на полу, смятая, с оторванной пуговицей (я помнила, как он её оторвал — зубами, когда уже не мог ждать). Надела. Застегнулась на те пуговицы, что остались.

— Где ванная? — спросила я.

— Налево по коридору, — ответил он. — Полотенца в шкафу. Зубная щётка — новая, в упаковке. Я купил. На всякий случай.

Я посмотрела на него.

— Ты купил зубную щётку на всякий случай? — переспросила я. — То есть ты планировал, что я здесь останусь?

— Я планировал, — ответил он, не отводя взгляда. — Но не был уверен, что ты захочешь.

— Я захотела, — сказала я. — И, кажется, хочу ещё.

Он усмехнулся.

— Иди в душ, Громова, — сказал он. — А то я сейчас забуду про инвесторов и начну всё сначала.

Я пошла. По пути обернулась.

— Кирилл, — сказала я.

— Мм?

— Ты знаешь, что я чувствую? Насчёт тебя?

— Знаю, — ответил он. — Чувствую то же самое. Поэтому и боюсь.

Я кивнула и закрыла за собой дверь в ванную.

Душ у него был тесный — кабинка, а не полноценная ванна. Но вода была горячей, напор сильным, и пахло в ванной тем же, чем и он — терпким, мужским, обещающим.

Я стояла под струями, закрыв глаза, и думала.

О том, как мы дошли до этого. О том, как из двух одиночеств, двух клеток, двух войн — родилось что-то живое. О том, что я боюсь. О том, что он боится. О том, что мы оба — как дети, которые разучились играть, но вдруг вспомнили, как это весело — падать, не боясь разбиться.

— Ты там не утонула? — раздался голос из-за двери.

— Нет, — крикнула я. — Но могла бы.

— Не смей, — сказал он. — У меня сегодня встреча с инвестором. Мне нужна моя волчица в целости.

Я выключила воду, вытерлась его полотенцем — большим, мягким, пахнущим им же. Надела рубашку — ту самую, с оторванной пуговицей. Вышла.

Он стоял у окна, уже одетый — чёрные брюки, белая рубашка, никакого свитера. Волосы мокрые — только из душа. Смотрел на меня.

— У тебя пуговицы нет, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я. — Это ты виноват.

— Я исправлю, — сказал он, подходя. В руках — иголка с ниткой. Чёрной. — Повернись.

Я повернулась. Он начал пришивать пуговицу — аккуратно, быстро, как будто делал это тысячу раз.

— Ты умеешь шить? — удивилась я.

— Я — критик, — ответил он. — Я должен знать, как сидит ткань, как лежит шов, как держится пуговица. Иначе как я буду ругать чужие коллекции?

— Ты ругаешь не швы, — сказала я. — Ты ругаешь души.

— Души, которые не умеют шить, — поправил он. — Готово.

Он откусил нитку. Провёл пальцем по пуговице, проверяя, крепко ли держится.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответил он. — Теперь ты должна мне эскиз. Новый. Про сегодняшнее утро.

— А что было сегодня утром? — спросила я с притворным недоумением.

— То, чего не было, — ответил он. — Но могло бы быть. Если бы мы не были такими трусами.

— Мы не трусы, — сказала я. — Мы — стратеги. Выжидаем момент.

Он усмехнулся, поцеловал меня в лоб.

— Пошли, — сказал он. — Нас ждут великие дела. Или великие провалы. Посмотрим.

Мы вышли из его квартиры — старой сталинки с высокими потолками и лифтом с коваными решётками. Спустились вниз. На улице — Москва, утренняя, суетливая, пахнущая бензином и выпечкой из ближайшей булочной.

— На такси? — спросил он.

— Нет, — ответила я. — Давай пройдёмся. Мне нужно проветрить голову.

— Голову или совесть? — спросил он.

— И то, и другое, — ответила я.

Мы пошли пешком. Мимо Патриарших — тех самых, где вчера он меня поцеловал. Мимо домов, где живут люди, которые никогда не узнают, что их сосед — самый страшный критик страны. Мимо витрин, в которых отражались мы — двое, идущие рядом, не держась за руки, но так близко, что между нами не пролезет даже сплетня.

— Кирилл, — сказала я.

— Мм?

— А что, если у нас ничего не получится? С брендом? С инвесторами? С нами?

Он остановился. Повернулся ко мне.

— Тогда мы попробуем ещё раз, — сказал он. — И ещё. И ещё. Пока не получится. Или пока не умрём от старости. Я не сдаюсь, Громова. Это не в моих правилах.

— А вдруг я сдамся? — спросила я.

— Ты? — он усмехнулся. — Ты — волчица. Волчицы не сдаются. Они дохнут, но не сдаются. А ты ещё не навоевалась. Я вижу.

— Откуда ты знаешь?

— По глазам, — ответил он. — У тебя в глазах — огонь. Тот самый, который был у тебя на подиуме. Который ты показывала инвесторам. Который ты прятала десять лет. Он не погас. Он только разгорается.

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые целовали меня прошлой ночью так, как не целовал никто и никогда.

— Ты прав, — сказала я. — Я не сдамся. Я не для того выжила, чтобы сдаться.

— Вот и отлично, — сказал он. — Тогда пошли. Инвесторы не ждут. А если и ждут — тем хуже для них.

Мы пошли дальше. И я чувствовала, как внутри разгорается тот самый огонь — не тот, который сжигает, а тот, который освещает путь.

Война продолжалась. Но теперь я знала: я не одна.

И это было страшно.

И это было прекрасно.

В офисе мы разошлись по разным углам — я на четвёртый этаж, он на третий. Никаких лишних взглядов, никаких касаний. Только «доброе утро» и «кофе будете?» от секретарши, которая ничего не заметила — или сделала вид.

Лена встретила меня в коридоре.

— Ты сегодня какая-то… другая, — сказала она, вглядываясь в моё лицо. — Выспалась, что ли?

— Выспалась, — ответила я. — Впервые за десять лет.

— И где же ты спала? — спросила она с притворным любопытством. — В офисе? На диване?

— В гостях, — ответила я. — У подруги.

— У подруги, — повторила она с иронией. — Ну-ну. Ладно, не хочешь — не говори. Но имей в виду: ты светишься. И если так пойдёт дальше, через неделю все узнают, что у тебя роман. С кем — пока не ясно. Но узнают.

— Пусть узнают, — сказала я. — Мне нечего скрывать.

— Правда? — она подняла бровь.

— Правда, — ответила я. — Я устала скрывать. Себя. Свои чувства. Свою жизнь. Я десять лет была чьей-то тенью. Теперь я хочу быть собой. При всех. Со всеми своими плюсами и минусами. С романом. С бывшим мужем-козлом. С детьми. С долгами. С надеждами.

Лена посмотрела на меня долгим взглядом. Потом улыбнулась — впервые без иронии, без скепсиса, по-настоящему.

— Знаешь, Громова, — сказала она. — А ты мне всё больше нравишься.

— Взаимно, — ответила я.

Мы разошлись. Я пошла к себе в кабинет, села за стол, включила компьютер.

На экране — эскиз «Пропасти». Незаконченный. Я смотрела на него и видела не платье. Я видела себя. Стоящую на краю. Смотрящую вниз.

И — не боящуюся прыгнуть.

Я взяла стилус и начала рисовать. Не платье. Будущее. Своё. Его. Наше. То, которое я сама выбрала. Не потому, что должна. А потому, что хочу.

За окном вставало солнце. Москва просыпалась — огромная, шумная, равнодушная. Но где-то там, в её недрах, в её сердце, в её бетонных джунглях — рождалась новая жизнь.

Моя жизнь.

Свободная.